Читаем Нун (СИ) полностью

Дальше, как водится, начались споры, поднялся гвалт, как на птичьем базаре, будто в переговорной сидело вовсе не высшее руководство компании федерального масштаба, и Имс нырнул в дискуссию, как пернатый хищник с высоты в воду за добычей, – ему было не привыкать.

Но вопрос этот, отзвук его, все еще стучал в висках, точно шум крови в момент сексуального возбуждения, точно ритм африканских барабанов.

По итогу собрания систему все-таки решили установить, и, конечно, негласно. Кто бы сомневался. А отделы продаж, разумеется, делить не стали.

К концу рабочего дня Имс взмок, несмотря на кофе и перерыв на ланч на крыше. И неожиданно сильно вымотался. Никогда он себя так погано не чувствовал после работы, если честно.

И если раньше ощущение слежки пропадало и появлялось, как если бы Имса периодически упускали из виду, то сейчас точно кто-то стоял у него прямо за спиной и просто наблюдал, ожидая чего-то. Ожидая приказа от своих или ошибки самого Имса. Вот надо было так вляпаться! И когда, и где он успел?

Жаркое марево плыло перед глазами, несмотря на прохладный сентябрьский день за окном, несмотря на мерно гудевшие кондиционеры, натыканные через каждый метр, и Имс вспомнил, что последний раз так громко ему инстинкты орали об опасности, когда он летал в Бенгази.

Вроде и поездка тогда казалась относительно безопасной, и ничто не предвещало большой беды. Имс, сделав несложное дело, расслабленно бродил по городскому базару, глазел на то, что было выставлено в деревянных рядах для туристов: пестрые пыльные ковры ручной работы, с трудом выдававшие себя за старинные кашаны, биджары и афшары, латунные примусы и лампы, допотопные фотокамеры и даже видавшее виды кресло-качалка черного дерева, покрытое тонкой растительной резьбой от спинки до ножек, глазурованная посуда... С базара открывался вид на желтый массивный собор, похожий на византийскую базилику, и на широкую улицу, засаженную огромными эвкалиптами.

Обожавший путешествия Имс едва не мурлыкал от удовольствия, как вдруг холод впился иглами в спину, и тут же, как по сигналу, завыл муэдзин на Джами Аль-Кабир – голос его был усилен динамиками и несся над городом, как зов инопланетного существа.

Еще через секунду Имс опрометью несся по базару, раскидывая хрупкие вещи минувших веков, а через две секунды дождь из пуль брызнул по обе стороны от него, кроша дерево и камень, звонко прошивая бока подвернувшихся машин. Еще пять секунд спустя Имс и вовсе услышал взрыв – но успел к тому времени раствориться в лабиринте переулков Старого города.

Своему чутью он всегда доверял. И оно ему подсказывало сейчас не очень правдоподобный вариант. Правда, Имсу было плевать на правдоподобие. Этот вариант был еще и самым гадким из всех. Хуже не придумаешь.

Он пошел в туалет, умыл горящее лицо и долго стоял, опершись кулаками на раковину, глядя на свое отражение в зеркале. Все как обычно, выглядишь вполне здоровым, Имс. Вот только…

Имс оглянулся на дверь, ослабил и сорвал с шеи дорогой галстук, медленно расстегнул левой рукой мелкие пуговицы рубашки, потянул в сторону.

Смотрелось даже красиво. Имс мог бы и сам такую набить. Только вот в голову не пришло. Да еще и эффекты какие – Имс присмотрелся. Прямо Брэдбери, человек в картинках.

Лицо в зеркале заострилось, а глаза застекленели, остыли. У Имса всегда становились абсолютно прозрачные глаза, когда он злился. А сейчас он сильно злился.

Непонятно, как, но, похоже, ему удалось вляпаться в самое гнусное дерьмо из всех мыслимых. Стать жертвой магической секты или что-то в этом роде. Кто-то за ним следил – и кто-то без его ведома набил ему татуировку с невиданными свойствами, меняющую очертания и цвет.

Или же она менялась за счет настоящей магии.

«Серьезно, пап? Магия?» Так бы спросил Пашка.

Имс вспомнил некоторых странных старух, что ему приходилось видеть в Момбасе, и сплюнул уже не со злостью – с ненавистью.

Доигрался, Имс. Ты доигрался.

Глава 5

По дороге домой Имс, кажется, вспоминает.

Вернее, понимает, что как раз и не может вспомнить какую-то часть той игры в монастырском саду, когда в глазах рябило от черного и белого, а напротив нелепым чучелом покачивался старик-тибетец.

В памяти скользят призраки всевозможных баек про кицунэ, и Имс снова сплевывает. Ну вот чего-чего, а китайского или тибетского следа в его биографии точно не наблюдалось. Какого, спрашивается, хрена лысого?

Он думает, вываливать все это на Пашку или еще рано. Но Пашка решает все за него, когда пулей выносится в коридор, заслышав звук поворота ключа в замке, и, пока Имс снимает свои пижонские туфли, успевает развить с десяток теорий.

– Зачем тебе понадобился Самайн, пап? На твоей нынешней работе приносят человеческие жертвы?

– Еще как, ты даже не представляешь, в каких количествах, – соглашается Имс. – Слушай, энциклопедический ум, а этот твой Самайн никак не связан с китайским фольклором?