Читаем Невидимый мир полностью

Мы уселись за кружкой пива в маленьком деревенском трактире. Двоюродная сестра гражданина, разумеется спиритка, содержит его. К ней присоединилась женщина в фартуке с умными глазами и впалыми щеками; Фоккруль рекомендовал мне ее как самую ревностную спиритку в этой местности. Это – вдова того Жозефа Лерюта, который вместе с двоюродным братом Фоккруля положил начало культу духов в каменоломнях Пульсера. По ее обращению, выразительной речи и манерам я понял, что имею дело с апостолом. «Вы удачно попали, monsieur, пока „другие“ будут у обедни, мы начнем обряды. Чтобы не уступать им, мы выбрали тот же час. Идемте ко мне, я покажу вам знамя».

Мы входим в скромный, чистенький домик; на самом видном месте над камином висит портрет Аллана Кардека, а напротив – не особенно изящная, но трогательная работа женщин: разноцветными нитками на картоне изображена хижина, каких много в деревне, и ее обитатель – голова ребенка с крыльями; внизу подписано: «Мой дом и я – служители вечного».

Часы на церкви бьют девять. Семьи каменоломов ждут около своих дверей знамени, чтобы открыть шествие. Дочь m-me Лерют, похожая на городскую девушку, одета в светлое платье; она помогает матери выносить знамя. По черной материи золотые надписи. Я читаю: «Смерть есть только один из этапов нашего пути к лучшему» и «Бояться смерти – значит не понимать ее». Мать прикрепляет к древку знамени щит с изображением руки, держащей факел. На нем написано: «К Богу – путем знания и милосердия». Она сама поднимает хоругвь, и я рядом с Фоккрулем тоже иду в процессии. Идут женщины, дети и рабочие, которые выгладили для этого случая свои синие рабочие куртки. Здесь вижу я тех, которые работают под землей, тех, которые дробят камень, и мастеров, одетых почти погородскому. В общем, нас человек сто.

«Прежде чем стать спириткой, я была верной католичкой, – призналась мне m-me Лерют, – но теперь всему этому конец. Разрыв со священником произошел в день св. Варвары. Мы все, спириты, были в церкви; кюре, положив руку на плечо моего мужа, сказал: „Лерют, вас и ваших товарищей я не могу исповедовать“. „Не трогайте меня“, – ответил он, и мы все вышли из церкви».

Как раз в это время мы проходили мимо церкви, в которую направлялись остальные жители местечка. Обе процессии косо посматривали одна на другую, но все обошлось мирно в силу привычки. Храм спиритов помешается невдалеке от церкви, несколько повыше ее, на склоне поросшего соснами холма, на вершине которого находятся развалины замка, по преданию – дворца Шарлеманя и четырех сыновей Aymond. Храм помешается между кладбищем и народным домом. Это здание выше других, а его острая черепичная крыша напоминает колокольню. В куполе изображено лучезарное око; две надписи идут от него к основанию крыши. Одна гласит: «Нет непоколебимой веры, кроме той, с которой во всякое время человечество может прямо смотреть в глаза разума». Вторую надпись, заключающую в себе все евангелие Аллана Кардека, я читал на его могиле в Pere-Lachaise: «Родиться, умереть, снова родиться, постоянно совершенствоваться – таков закон». Две гипсовых руки соединяются в центре, а виноградная ветка под ними свидетельствует о возрождении язычества и мистерий Диониса… В спиритизме воскресает бог Пан.

Председатель занимает единственное кресло; это – Леон Фоккруль, двоюродный брат моего механика; ему принадлежит земля, на которой построен храм. «Помолимся», – сказал он. Девушка в светлом платье открывает маленькую книжечку, почерневшую, как колдовская книга, и читает обращение «к милостивому и милосердному Богу, который допускает ради нашего усовершенствования сношение с духовным миром». Певучим голосом она просит, чтобы Бог удалил духов легкомысленных и насмешливых. Присутствующие говорят теперь только шепотом, как в церкви. Я рассматриваю зал. Стены украшены надписями; они нравятся этим честным каменоломам; в них видна свобода мысли, родственная протестантизму. Там я прочел между прочим: «Совесть дает ответ только Богу» и «В Его храм воспрещен вход тиранам». Астрономическая карта, печь, деревянный стол, звонок, складные стулья – вот и вся обстановка этой залы.

Механик тихонько говорит мне на ухо: «Прежде над бюстом Аллана Кардека висело Распятие, а теперь мы заменили его Иисусом-магнетизером». Действительно, я различаю хромолитографию, изображающую Христа, исцеляющего расслабленного.

Энергичным шиканьем молчание восстанавливается. М-те Лерют еще больше бледнеет; она закрывает глаза, и мне кажется, что от ее впалых щек исходит бледное сияние.

«Этот псалом, слова и музыку нам дали сами духи». В самом деле – медиум начинает; это тягучее пение действует на нервы, а слова могли бы быть написаны школьным учителем, ставшим писать декадентские стихи.