Читаем Невеста Солнца полностью

Тогда один из стражей храма — самый кровожадный, с уродливым, приплюснутым черепом — вонзил ей в голову свой золотой нож. Кровь брызнула на черные покрывала мамаконас, возобновивших пение и пляски. Жертва без чувств упала на руки двух других стражей храма; те вцепились в нее крохотными уродливыми ручками и втащили обратно на костер, где она и исчезла в дыму и пламени. Зато другая, вскрикнув лишь раз от первого ожога, так и сгорела, стоя на костре, и когда она наконец упала в огненном ореоле, ниспосланном Солнцем, дабы унести ее в небесные обители, восторженные крики приветствовали эту славную мученическую кончину.

Марию-Терезу замуровывают заживо

Мамаконас, обезумевшие от огня, крови, которой были покрыты их платья, от острого запаха дыма, курений и горящего человеческого мяса, в свою очередь жаждали принести себя в жертву. Три из них бросились было в огонь, но тотчас соскочили с костра и подставили шеи под жертвенный нож. Трудно сказать, сколько жизней было бы еще принесено в жертву смерти, если бы Гуаскар жестом не положил конец этому безумию.

По его знаку адская музыка смолкла, песни и пляски прекратились, и стражи храма засыпали пеплом догоравшие костры. Теперь наступил черед Марии-Терезы. Раймонд, едва не лишившись чувств, закрыл глаза, но Орельяна толкнул его в бок.

Мамаконас сняли с Марии-Терезы все драгоценности, которыми она была осыпана буквально с головы до пят. Ее волосы, уши, лоб, плечи, грудь, прекрасные руки и тонкие стройные ноги, обутые в золотые сандалии — все сверкало «слезами Солнца», как выражаются индейцы, и невеста бога сияла ослепительным блеском. Теперь все эти браслеты, броши, перстни и запястья, вплоть до рокового браслета, «мамушки» сняли с Марии-Терезы, чтобы снова спрятать их на целые десять лет — до принесения в жертву новой невесты Солнца.

По мере того, как снимали все эти блестящие побрякушки, отчетливо выступала стройная фигура молодой девушки, спеленатой, точно мумия. Даже руки ее были плотно прижаты к туловищу и стянуты тонкими бинтами. Оставалось только поместить в гроб эту уже готовую мумию. Взор Раймонда не отрывался от дорогого лица, наполовину скрытого под повязкой из тончайшего раздушенного полотна. Повязка закрывала подбородок и лоб, оставляя открытыми лишь сомкнутые глаза и рот — недвижный, как будто дыхание жизни уже отлетело. Раймонд был убежден, что его невеста уже мертва, и упорно твердил себе, что это только к лучшему. По крайней мере, она не чувствует, как безобразные стражи храма хватают ее своими отвратительными гусиными лапками, как усаживают ее на похоронное кресло-трон и втискивают это кресло вместе с нею в толщу стены, где ей суждено оставаться замурованной тысячу лет, чтобы потом, в свой черед, быть сожженной.

В это мгновение солнечный луч упал прямо в нишу, словно золотая лестница, посланная Солнцем для восхождения в небесные жилища жертвы, что принесли в жестоком благочестии его верные дети-инки. Луч озарил всю узкую гробницу, и Раймонд не упустил ни единого жеста жрецов. Медленно установили они на место три плиты розового гранита, ловко пригнанные одна к другой, и стена вновь стала цельной и гладкой.

Все это было совершено среди жуткого, гнетущего безмолвия.

Все не сводили глаз с обреченной, но никто не мог бы с уверенностью сказать, жива ли она или уже умерла.

Первая плита, которую подняли трое стражей храма, сгибавшиеся под тяжестью ее почти до земли, закрыла Марию-Терезу до колен. Вторая закрыла ее до плеч.

Теперь в узкой каменной щели видна была только голова, стянутая повязкой, только недвижное мертвое лицо. И вдруг дрожь испуга пробежала по зале, до сих пор лишь с жадным любопытством взиравшей на все предшествующие ужасы: глаза обреченной открылись…

Широко раскрытые, они глянули внутрь гробницы, готовой навсегда похоронить их обладательницу. И страшно было глядеть в эти огромные живые глаза, пристально смотревшие на этот сияющий храм, на нарядную, праздничную толпу — глаза, раскрывавшиеся все шире, спеша увидеть последний луч яркого и ласкового дневного света перед тем, как погрузиться в вечный мрак…

Нечеловеческая мука светилась в этом последнем взгляде обреченной, знающей, что ей не видать уж больше ничего, ничего… Губы ее зашевелились. Казалось, из них вот- вот вырвется отчаянный крик, мольба о пощаде, вопль предсмертного ужаса. Но побелевшие губы снова сомкнулись в жалком бессильном стоне, и последняя скользнувшая на место плита скрыла из виду живые глаза.

Жертва была принесена.

Гуаскар благоговейно склонил голову — и по знаку его толпа молча начала расходиться, удаляясь из храма, как удаляются гости из брачных покоев после того, как приведут туда трепетную юную новобрачную, — без разговоров, без песен, без шума. Слышно было только, как скользили сандалии по каменным плитам. Жрецы во главе с Гуаскаром, знатные сановники, старухи и жены, юноши и мамаконас — все друг за другом переступали порог раззолоченной залы.