Читаем Невеста Солнца полностью

Он метался в жестокой лихорадке и, вероятно, погиб бы, случилось это с ним не в той стране, где люди научились справляться с данным недугом. Но судьба сжалилась над Раймондом, и он пришел в себя на мягкой постели торговца шерстью из Пунто. Тот случайно находился на борту «Явари», когда на пароход втащили жалкого, больного, дрожавшего в лихорадочном ознобе белого, пожалел беднягу и взял его к себе. Индеец, спасший Раймонда, рассказывал, что нашел чужестранца — должно быть, какого- нибудь туриста, одинокого и впавшего в беспамятство — среди развалин Священного острова, дал ему выпить розовой воды[34] и отнес его в свою лодку в надежде на рассвете встретить «Явари». Объяснив все это и отказавшись от предложенных денег, индеец распрощался. Все восхищались его бескорыстием и честностью, так как в карманах Раймонда оказалась довольно крупная сумма, которую индеец легко мог присвоить.

Когда больной оправился настолько, что с ним можно было разговаривать, ему рассказали о случившемся, описали приметы великодушного индейца, и он сразу узнал в своем спасителе Гуаскара.

В качестве верховного жреца Храма Смерти Гуаскар, по-видимому, вернулся туда для исполнения еще какого- либо религиозного обряда, нашел Раймонда, следы разрушения, трупы убитых карликов и спас несчастного от мести инков — ибо нельзя было придумать для Раймонда худшей пытки, чем оставить его жить после смерти Марии-Терезы.

Но молодой инженер твердо решил как можно скорее положить конец этой пытке. Он мог спасти любимую девушку; она погибла по его вине, из-за того, что он не сумел сохранить хладнокровие… Эта мысль была для него невыносима. И он знал, что никогда уже не сумеет отогнать от себя эту мысль, что она вечно будет давить и терзать его и все равно в конце концов до смерти истерзает. Так не лучше ли покончить со всем сразу?

Ему лишь не хотелось умирать в этих страшных горах, что видели столько ужасов. Образ Марии-Терезы никогда не оставлял его, но теперь, когда он решил соединиться с ней за гробом, это была не страшная живая мумия с широко раскрытыми глазами, полными ужаса и муки, — нет, это снова была прежняя Мария-Тереза, спокойная, деловитая, милая, какой он увидал ее в Кальяо над большими зелеными конторскими книгами. Там, в этой конторе, они впервые увиделись после долгой разлуки; там она впервые сказала ему: «люблю»; там он и умрет, в тех стенах, где она жила и работала.

И от этой мысли о смерти, о близости избавления, он стал быстро поправляться. Оправившись окончательно, он щедро отблагодарил своего благодетеля и сел в первый же поезд, отходивший в Моллендо, откуда можно было на пароходе добраться до Кальяо. Путь показался ему долгим. Проезжая через Арекипу, он увидел издалека памятный маленький домик из необожженного кирпича, вспомнил, как они с маркизом напрасно молили о помощи этого разбойника Гарсию, и в первый раз с тех пор, как он покинул Храм Смерти, задумался о судьбе своих спутников — дядюшки Франсуа-Гаспара, маркиза и Нативидада.

Может быть, и они погибли, замученные где-нибудь в мрачных темницах «Дома Змея». Бедный дядюшка! Не читать ему больше публичных лекций о Мексике и Перу… Бедняга Нативидад! Не видать ему больше своей малютки Женни. Маркизу, по крайней мере, не довелось увидеть гибель детей — хоть от этой муки он был избавлен.

В Моллендо, несмотря на ужасающий ливень и бурю, Раймонд отправился с вокзала прямо на пристань. И здесь увидел две знакомые тени, бродящие по набережной. Он был убежден, что это призраки, галлюцинация, но тени бросились к нему с шумными изъявлениями радости. Это были дядюшка Франсуа-Гаспар и Нативидад.

Вид у них был довольно потрепанный, однако оба были живы и здоровы. Раймонд молча жал им руки, даже не спрашивая, как они добрались сюда и что им пришлось пережить. А те, видя Раймонда таким исхудалым и бледным, не решались расспрашивать его о судьбе Марии-Терезы и маленького Кристобаля.

Все трое молча шагали, погруженные в свои мрачные мысли. Наконец, дядюшка рискнул спросить:

— А маркиз? Ты не знаешь, что с ним сталось?

— Я думал, он с вами, — ответил Раймонд голосом человека, уже отрешившегося от мыслей о земном.