А пока Коля просто стоял и смотрел, как из комнаты выбираются жуткие фигуры: у одной за спиной болталось ружье Бенелли, другая волочила за собой винтовку Сако, третья все еще держала в руке фонарь – но выронила его, потянувшись к Свете.

– Мама! – вскрикнул Коля и бросился вперед. Он схватил перепуганную девочку за руку и потащил её в сторону. Наверное, зомби настиг бы их, но тут в его объятья угодил всезнайка Вадик, выскочивший из бильярдной. Мальчик закричал, зомби крепко обнял его, и они вместе повалились на пол…

Их было пятеро – те самые подростки, что ночью пришли на кухню, где спал дядя Боря. Тогда они были людьми, пусть и маленькими. Теперь они повзрослели и стали монстрами.

Коля подтолкнул Свету к выходу на крышу и увидел Марину.

Пятнадцатилетний Лёва Кашкин, превратившийся в зомби, тоже увидел её и шагнул ей навстречу…

Если бы не лужа на его пути, если бы не ведро у него под ногами, – из той квартиры не ушел бы никто.

* * *

Потом они стояли на краю пропасти: перепуганные девочка-подросток и два ребенка.

– Дядя Боря говорил, что из города можно убежать, – сказал Коля.

– Да, я помню, – отозвалась Марина. – Он рассказывал, что в гараже его дома стоит большой фургон, в котором есть еда, вода и бензин. Ключ уже в замке зажигания.

– А ты умеешь водить машину? – спросила Света.

– Немного, – кивнула Марина. – Папа учил меня…

Крики в квартире стихли. Закрытая дверь дернулась несколько раз, щеколда отлетела, и на крышу выбрался первый зомби. Он был весь перемазан кровью, но дети узнали его – это был Стёпка «Грузчик».

– Они убили дядю Борю, – сказал Коля. – Он не был зомби. Он до конца оставался человеком. Я всё видел.

– Идем, – сказала Марина.

Она крепко взялась за стальной трос, по которому вился тонкий провод, закинула на него ногу и повисла над краем пропасти, на дне которой ворочалась гниющая толпа.

– Держись крепко, не упади, – сказала Света, помогая Коле забраться в петлю, сделанную дядей Борей из ремня и проволоки. – Не смотри вниз и не слушай крикунов, если не хочешь стать такими, как они.

Она подтолкнула зажмурившегося мальчика и, обернувшись на ковыляющего к ним зомби, тоже ухватилась за провисающий трос.

Им предстоял длинный и трудный путь; начиналась долгая самостоятельная жизнь…

Евгения Максимова

Данька

Здесь практически не было жизни – она осталась внизу.

Тут – гудел в ушах ветер, тут питало солнце синюю-пресинюю толщу воздуха. И только где-то далеко-далекооооо – зеленела земля, расчерченная на пестрые лоскуты – леса, поля, речка… Но Данька вниз не смотрел – он видел лишь друга Кольку: в нем как раз жизнь бурлила.

Бурлила она и в Колькином «тандем-мастере», и в том, кто катал его, Даньку.

Но взрослые дяденьки, безэмоционально выполняющие свою работу по – наверняка! – пятитысячному разу, не были интересны восьмилетнему мальчугану. А вот Колька, жадно впитывавший солнечную синеву, круглые очертания горизонта и с заявленной скоростью двести километров в час приближающуюся землю, вызывал целую бурю чувств. Висел он в небе напротив Даньки, в каких-то десяти метрах – его радость была самой что ни на есть светлой и чистой, как воздушный поток. И именно это примиряло Даньку – с чуждой средой и отсутствием жизни в ней.

– Как здорово!!! Давай еще!!!!!!!!!!!

– Еще? – Данька нервно передернул плечами.

С одной стороны, ему не хотелось расстраивать друга. С другой – идти против неписаного закона, которому подчинялись все на аэродроме: сюда приходят, чтобы прыгать. Против законов вообще идти сложно, а против неписаных – тем более.

Но главное было «в-третьих»: Даньке была нужна жизнь. Сама жизнь как таковая. Здесь, внизу, она была повсюду – не только и не столько в охваченных жаждой неба парашютистах. Она пульсировала в воробьях, клевавших покрошенную им булку. В червяках, рыхлящих почву. В самой почве, таящей мириады грибных нитей…

Как это объяснить другу, в глазах которого только жадное желание вновь окунуться в звонкую синеву? Как достучаться до него, если обидные слова – о трусости – уже готовы сорваться с его языка?

Помощь пришла неожиданно:

– Отвяжись, – с грубоватой, но прочувствованно-неподдельной заботой буркнул парень, катавший Кольку. – Против воли прыгать нельзя.

– Почему? – Колька, на какое-то время забыв о друге, с восторгом уставился на бывалого парашютиста. – А как же…

– Смелость? – улыбнулся летун – почему-то с грустью. – Смелость – это хорошо. Но ее одной недостаточно. Иногда прыгать нельзя.

– Нельзя? – От такого поворота разговора Колька нахмурил лоб.

Как это? Там же… так… так… непередаваемо здорово! Как можно отказаться?

И Колька оглянулся по сторонам, будто ища поддержки у парашютистов. Потом перевел взгляд в небо – такое синее и манящее.

– Как так – нельзя прыгать? – не найдя ответа у окружения, вопросительно уставился он на своего тандем-мастера.

Тот присел на корточки:

– Надо уметь слышать себя. Вот он – умеет.

– Да? – Колька по-новому посмотрел на закадычного друга. С уважением и… благодарностью. Благодарностью за то, что этот всемогущий летун разговаривал сейчас с ним как с равным.