Его лицо вытягивается, он делает шаг ко мне, протягивает руку, чтобы дотронуться, но спохватывается и откашливается:

– Никто никогда не говорил…

– Ты сказал. Много лет назад сказал маме. А я услышала. Вот почему ты меня ненавидишь. Вот почему ты почти не обращал на меня внимания последние шестнадцать лет. Я думала, что работа, дом и жених помогут мне загладить вину. Думала, если смогу быть идеальной, то вам хватит и меня одной. – Мой смех горький, резкий и полон отвращения к себе. – Но ты был прав, что не простил меня. Обвинял меня. Это я виновата, и теперь она мертва, она мертва. Оливия мертва! – Я снова начинаю плакать – безнадежно, беспомощно, потому что реальность вонзается в меня как лезвие: моя сестра никогда не вернется.

В папиных глазах стоят слезы.

– Кейт, – мягко произносит он. Я уже забыла, когда он говорил со мной таким тоном, по которому я отчаянно скучала. – Ты не виновата. Я…

– Послушай, – перебивает мама, сверля меня сердитым взглядом. – Мы уверены, что она наша дочь, потому что тест ДНК это подтвердил.

Я моргаю, уверенная, что ослышалась:

– Но он оказался недостоверным. Флоренс мне рассказала.

– Мы проверили еще раз через полицию.

– Не может быть. Нет. Ты бы мне сказала.

– Если бы я знала, что ты сомневаешься в ее личности, то, конечно, я бы сказала. Но в ту же секунду, когда она вернулась домой, я поняла, что она моя дочь. Мы думали, что и ты это поняла.

Я качаю головой:

– Может, она знала Оливию, сохранила частицу ее ДНК и…

– ПРЕКРАТИ! – кричит мама и делает несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться. – Тест сделан в клинике, профессионально. Мы были там. Ты правда пугаешь меня, Кейт. – Она смотрит на папу, он бледен и тих. – Пугаешь нас обоих.

Я слышу приближающиеся шаги, оглядываюсь через плечо, и кровь стынет в жилах. Оливия. Ее губа кровоточит, волосы растрепаны, глаза покраснели. Она делает неуверенный шаг ко мне, но я отшатываюсь. Я не понимаю. Ничего не понимаю. Если это действительно Оливия, почему она столько раз заставляла меня сомневаться? Какие-то мелочи можно объяснить – например, что она забыла про пчелку на дневнике. Но было кое-что более важное и даже вопиющее – разговор в моей комнате для гостей, побудивший меня выяснить, кто она на самом деле. Но почему? Почему? Мне же не померещилось, правда? Мы пристально смотрим друг на друга. Я жду, что в ее взгляде будет самодовольство, но встречаю только печаль. Все трое смотрят на меня с одинаковым жалостливым, горестным выражением. А потом за спиной Оливии я вижу Флоренс и ее родственников, выходящих из отеля.

Флоренс.

Я испортила ее свадьбу. Напала на свою сестру. Разрушила свою жизнь.

Неужели еще утром меня больше всего тревожило опоздание на прическу? Нервный смех поднимается из глубины и рвется наружу. Я затыкаю рот рукой, чтобы подавить истерику, но это не помогает.

Я смеюсь еще сильнее. Смех превращается в какое-то дикое неуправляемое существо. Я подчиняюсь ему, сгибаюсь пополам, живот сводит судорогой, всё лицо мокрое. Я чувствую вкус соли на губах и понимаю, что мне уже не смешно. Легкомысленная тварь внутри меня теперь напугана, она съежилась, насупилась, промокла и рвется на волю изо рта звериными воплями.

Все уставились на меня. Я чувствую их неловкость, шок, злость, даже страх. Никто не знает, что делать, как со мной обращаться. Я сломлена, растеряна, и это уже не исправить.

Слишком много всего навалилось. Я поворачиваюсь и бегу.

<p id="bookmark36">39</p><p>Элинор Ледбери</p>

Элинор играет в гостиной на пианино, когда врывается Хит с курткой Флинна в одной руке и коробкой с безделушками в другой. Он с грохотом ставит коробку на пианино, но куртку не выпускает. Элинор встает и пытается забрать куртку, но он легко уворачивается. Он гораздо больше и намного сильнее. Элинор ни за что не получит куртку, если брат не отдаст сам.

– Это мое, – говорит она. – Зачем взял?

– Твое? – Хит в ярости, обвиняющие нотки в его голосе подобны удару ремня.

Ее сердце слишком быстро колотится. Она не хочет отвечать и поэтому спрашивает сама:

– Что ты вообще забыл у меня под кроватью?

– Искал коньки.

Это немного успокаивает Элинор. Она хмурится:

– Зачем?

– Мы не катались в этом году. Я собирался свозить нас на каток.

– Или мы могли бы поехать днем, как все нормальные люди, – огрызается она.

Он замирает. Его глаза прожигают ее насквозь.

– Нормальные? Вот кем ты хочешь быть? Обычной. – Судя по его тону, такая судьба хуже смерти. – Хочешь жить в домишке с террасой, ишачить с девяти до пяти, считать каждый пенни и каждый вечер готовить мясо с овощами для своего обычного, заурядного мужа? – Хит подступает всё ближе, Элинор пятится, пока не оказывается зажатой между ним и пианино. – Скучные разговоры и еще более скучный, обычный секс до самой смерти? – Он приподнимает ее подбородок, так что она вынуждена смотреть ему в глаза. Он приближает свои губы к ее губам. – Это то, чего ты хочешь?