Читаем Не та дочь полностью

– Что ты сказала? – шиплю я.

Она даже не моргает, притворяясь, что не слышит.

Музыка всё громче. Я представляю холодное, окровавленное тело сестры, гниющее в безымянной могиле. Вижу личинок и червей, которые поедают ее плоть. От нее останутся одни кости. Зал кружится перед глазами. Кровь пульсирует в груди.

– Что ты сказала? – Я смотрю на ее профиль, вскакиваю и ору: – ОТВЕЧАЙ, МАТЬ ТВОЮ!

Сотня с лишним пар глаз поворачивается в мою сторону.

Все потрясенно замолкают. Именно такая тишина наступает после катастрофы – цунами, землетрясения, теракта. Тишина, которую можно услышать из космоса. Но меня уже не остановить. Я – бык, а Оливия – пылающая красная тряпка.

– Ты убила ее, – кричу я. – Где она? Где моя сестра?

Оливия медленно поднимается и поднимает руки, словно защищаясь от нападения бешеного зверя. Ее взгляд мечется по залу в испуганном замешательстве.

– Не понимаю, о чем ты… – В ее голосе идеальная пропорция недоверия и страха, она произносит это так громко, чтобы услышали даже в задних рядах. Шепот разума пробивается сквозь волну гнева, предупреждая: остановись, не играй по ее правилам. Но его заглушает более громкий и настойчивый голос, требующий ответа.

– Ты только что сказала, что убила мою сестру. – На глаза наворачиваются слезы ярости, разочарования и опустошения. – Где она? Где она, черт возьми?

– Что? Я ничего не говорила. Я не…

Прежде чем я успеваю сообразить, что делаю, моя рука взлетает вверх. Пощечина такая сильная, что Оливия отшатывается. Ладонь покалывает и жжет. Оливия медленно поворачивает ко мне лицо, и я вижу, как ее мертвенно-бледное щеки покраснели. Но этого мало. Гнев охватывает меня целиком. Я бросаюсь на нее. Мы падаем на пол, катаемся, мои руки вцепляются ей в волосы и дергают, дергают, дергают. Раздается чей-то крик – дикий, жалкий, – и я смутно понимаю, что это мой собственный.

Кто-то подхватывает меня под мышки и ставит на ноги. Зал проносится мимо, пока меня волокут по проходу.

– Уберите ее отсюда! – вопит кто-то. – УБЕРИТЕ ЕЕ!

Еще не до конца придя в себя, я оборачиваюсь на голос. Это Флоренс. Она поднимает с пола букет. Почти все цветы сломаны, лепестки разлетелись. Шейка подсолнуха свисает безвольно и трагично, и именно это отрезвляет меня. Ярость и боль исчезают, остается стыд. Алый, жгучий стыд. Меня тошнит от него, тошнит от того, что Флоренс сейчас думает обо мне. Она плачет. Она в гневе и плачет. Слышу, как закрывается дверь. Я навсегда захлопнула ее за нашей дружбой.

Оливия ковыляет к Флоренс, которая подхватывает ее и прижимает к себе. Я жду, когда снова нахлынут ярость и обида, но этого не происходит. Потому что это моя вина. Даже если Оливия закинула наживку, я не должна была опрометью набрасываться на нее, щелкая голодными челюстями. Я стою безвольная, как сломанная шейка подсолнуха. Чьи-то руки тащат меня прочь, я не сопротивляюсь.

Вскоре я оказываюсь на улице и, несмотря на обжигающую жару, дрожу. Отец стискивает мне запястье. Мама ковыляет за нами, бледная от шока. Отец не бледный, а весь пунцовый от возмущения. Он волочет меня на парковку. Я пытаюсь вырваться, но он тащит меня к своей машине. Я упираюсь изо всех сил. Внезапно он отпускает меня, я отшатываюсь и врезаюсь в маму.

– Что на тебя нашло, черт побери? – взрывается он, брызгая слюной.

– Эта женщина сказала, что Оливия мертва. Сказала, что похоронила ее.

Мама подходит и встает рядом с мужем. Они смотрят растерянно, словно на мне смирительная рубашка.

– Оливия не мертва, она там, – мама тычет в сторону Фоусли-холла. – Ты только что на нее напала. Зачем ты это сделала?

– Она сказала, что если я не перестану копать под нее, она закопает меня так же, как Оливию.

Тишина. Напряженное, недоуменное молчание.

Я спешу прервать его:

– Женщина, которая появилась у вас дома, назвавшись Оливией, на самом деле не Оливия. Она мерзкая кровожадная самозванка.

Я начинаю сбивчиво рассказывать об Эдварде, сарае в лесу, контактных линзах и тайном телефоне.

– Она спятила, – папа разговаривает с мамой так, словно меня здесь нет. – Ей нужна помощь, Клара.

– Я не спятила! – Мой крик действительно похож на вопль сумасшедшей. Поэтому я стараюсь продолжать тихо, ровно, спокойно. – Всё это правда. Абсолютно всё.

Мама выглядит испуганной. По-настоящему испуганной:

– Кейт, любимая, она твоя сестра.

– Нет. Нет, это не так. Я заказала набор для домашнего теста ДНК. Я докажу, что она не та, за кого себя выдает. Прости, мам, но Оливия… настоящая Оливия… она… – я начинаю всхлипывать, всё тело сотрясается от рыданий. Похоже, во мне открылся какой-то новый источник горя. – Она мертва.

Слезы текут по маминому лицу.

Увидев их, папа выходит вперед и встает между мной и женой.

– Перестань! – рявкает он, словно я одна из его безграмотных подчиненных. – Просто прекрати.

– Прости, папа. Это моя вина, что Оливия пропала. Ты прав, я идиотка, потому что не позвонила той ночью в полицию. Я оцепенела. Мне было страшно. Но это не оправдание, и я ненавидела себя каждый день.