Читаем Не стать насекомым полностью

Сам рассказчик — сквозной герой «Ботинок…» — в этих рассказах о 90-х самый младший, он больше наблюдатель, а не действующее лицо. Он действует позже, в 00-е. И эти нулевые пытаются его поймать, задушить.

Прочитав впервые рассказ «Жилка», несколько лет назад напечатанный в журнале «Наш современник», я не понял, в чём там собственно суть. Перечитав, кажется, разобрался; помог отзыв Гюнтера Грасса, помещённый на обложке книги: «Рассказ «Жилка» Захара Прилепина — это очень поэтичный текст. Герой рассказа изолирован от мира («чужой как метеорит»), и эта дистанция с миром — самое сильное, что есть в рассказе».

Герой «Жилки», поссорившись с женой (она называет его жестоким, безжалостным, чёрствым, ледяным), выбегает из квартиры, а потом звонит ей, может быть, чтобы помириться, но слышит в ответ, что в квартиру ломятся «в штатском и в форме». Автор не описывает, чем занимается его герой, лишь обозначает устами героя: «Я занимаюсь революцией». Главное в рассказе происходит тогда, когда герой катается по кругу на троллейбусе, выбирая, что ему делать дальше. Он понимает, что «в штатском и в форме» — это не шутки, да и мы знаем, что случается с некоторыми занимающимися революцией… В троллейбусе он уже не совсем на этом свете, не в этом мире; он смотрит на происходящее за окном словно из другого измерения, прокручивает в голове свою жизнь. Да, прав Грасс, самое сильное в рассказе — «дистанция с миром».

Николай Крижановский увидел в «Жилке» следующее: «…Главный герой — бездетный родитель. Он знает, «что такое ладонь сына и дыхание дочери», но вспоминает о детях лишь единожды. Зато весело матерится, ругается с женой, хорошо и часто выпивает. Он яркий лидер: водит за собой «страстные, бесстрашные колонны пацанвы». И ещё он замечательно засматривается на девушек».

Ну, засматриваться на девушек будет даже умирающий мужчина, такова, к сожалению или к счастью, мужская природа. А вот о детях герой вспоминает скупо, по-моему, потому, что о них человеку, находящемуся уже не совсем здесь, вспоминать слишком больно; он вспоминает о Хамасе, похоже, настоящем своём друге, которых, как кажется, пока дружишь, за всю жизнь не может быть больше одного; вспоминает о жене, с которой когда-то: «Мы лежали лицом к лицу, переплетённые руками и ногами, щека ко лбу, живот к животу, лодыжка за ляжечку, рука на затылке, другая на позвонке, сердце в сердце. Мы так спали всю ночь, из ночи в ночь, месяц за месяцем. Если б нас решили разорвать, потом бы не собрали единого человека.

Спустя годы, быть может, несколько лет, уставшие, измученные жизнью и суетой, мы стали отдаляться. Нам становилось тесно, душно, дурно. Только прикасались руками, лодыжками, иногда обнимались — вернее, я обнимал её, — но она отстранялась во сне, уставшая, почти неживая. Я помню это ночное чувство: когда себя непомнящий человек чуждается тебя, оставляя только ощущение отстранённого тепла…».

Приходит на память давнишний уже прилепинский рассказ «Ничего не будет», где описывалось безграничное и бесконечное семейное счастье, разрушить которое может лишь физическая смерть. Например, гибель героя в автомобильной катастрофе. Но вот оказалось, что разрушить счастье способна «жизнь и суета». А это куда трагичнее, по-моему, вылетевшей на перекрёсток фуры.

Страшно прийти к осознанию: «Потом, много лет спустя к словам «я люблю тебя» всегда начинает крепиться подлое «но». Я люблю тебя, но. И я тебя люблю. Но… <…> Но ты слишком часто обижал меня. Но ты слишком много оскорбляла меня».

Но — счастье-то у героя «Жилки» было, и он, готовясь пойти к тем, что «в штатском и в форме», говорит себе: «Мне нечего терять, у меня всё было, и никто этого не отберёт», и даже благодарит Господа.

В финале судьба смеётся над героем: «в штатском и в форме» уходят, у подъезда ему встречается отпущенный фээсбэшниками Хамас, а вечером герой опять ругается с женой. «Жизнь и суета» продолжаются. И как не настраивай себя на нежность, всепрощение, чем занимается герой последнего в книге рассказа «Дочка», это не поможет. Или поможет на час-другой из сотен и тысяч, составляющих жизнь…

Николаю Крижановскому не нравится слово «пацаны». Он цитирует лингвистов, которые объясняют, что «пацанская культура обладает рядом особенностей, которые отчётливо противопоставляют её культуре носителей русского литературного языка». Но что ж делать, что в народе за такого рода молодыми людьми закрепилось именно это слово. Суть их не меняется. В русских сказках, например, действуют добры молодцы — они быстро живут, ищут подвигов и глупо складывают головушки…

«В нашей стране в последние пять-семь лет заметен дефицит мужественности. Это просто в глаза бросается, — констатирует Сергей Беляков, выдвигая свою версию популярности Прилепина. — Бритоголовые братки перестреляли друг друга в девяностые, освободив землю для поколения бесполого офисного планктона».