Читаем Муссон Дервиш полностью

Кроме прочитанного в книгах и разных слухов, я мало что знал о Японии. Уже одно это притягивало меня, я хотел узнать о ней всё. Наше финансовое положение не имело значения, по всем меркам Япония дорогая страна, и сколько денег не возьми, всё равно не хватит.

Придётся как то выживать. И работать в Японии, даже если это будет наёмный труд, будет интересно, намного интереснее чем в Гонконге.

Я закрыл Одиссею и зашагал босиком по песчаной аллее Эль Нидо. Мне нравился Эль Нидо. Я люблю места, где можно ходить босиком и никто не обращает внимания. Однажды я вернусь сюда. Обязательно вернусь и закажу в столовой рыбу в кокосовом молоке с горой риса.

Мой мозг продолжал думать. Прежде всего мы идём в Японию ради интереса а не для того чтобы работать полный рабочий день с первого же дня. Чтобы насладиться такой страной как Япония, нужно обдумать собственный имидж, как Одиссей. У меня рост шесть футов, четыре дюйма, длинные волосы и борода, дикий мужик с Борнео. Неплохо для начала. Кехаар сам по себе имеет шокирующий вид. Кого же мы будем изображать? Я посмотрелся в зеркало и увидел чокнутого бродягу на ржавой лодке. Но японцы утончённые натуры, они никогда не называют лопату лопатой. Посмотрел ещё раз в зеркало. Если не царь Итаки, то кто?

Искатель, нищий дервиш, бездомный скиталец, кто знает, чего он хочет? Есть в японской культуре что-нибудь подобное, что-то романтичное в их традициях? Мы с Питером говорили об этом на Чагос, что-то там было связано с брендом кошачей еды «Самурай», или с самураями... - Ронины! Точно, нашёл! Ронины — суровые странствующие воины, порой искатели, порой жулики, бывшие самураи, независимые, без сюзерена и подданства.

Безденежный ронин, которому неведома щепетильность, средневековый Крокодил Данди с бамбуковыми палочками, в штанах хакама. Этот образ подходил идеально. Решено, буду играть ронина.

В небольшом магазинчике в Эль Нидо я купил мешок сушёных кальмаров, приправлять рис, гроздь спелых бананов, чтобы высушить их, три коробки рома, просто по случаю и отплыл, доить драконов и собирать их мусор.

В этом переходе был лишь один положительный момент — течение. Оно было попутным.

Всё остальное было ужасно. Проливной дождь, после него морось, несколько часов передышки, жестокая встречная гроза и двухдневный ливень. Шквал следовал за шквалом, ветер налетал со всех сторон горизонта — юго западный муссон. Не было ни солнца, ни луны ни звёзд, чтобы определиться, где мы находимся. За последние четыре года на Кехааре мне впервые пришлось пользоваться компасом. На Пхукете Томас подарил мне прекрасный шведский компас марки «Сильва». У Кехаара нет кокпита, и его негде было смонтировать снаружи, поэтому я поставил его внутри каюты, на столе возле подсвечника. Так как корпус был стальной, его девиация составляла плюс-минус сорок градусов, в зависимости от направления, крена, как ни странно, времени суток. При движении на север девиация была +40 градусов, на запад -30, так что квадрант NW составлял 160 градусов а не 90. Возможно это звучит ужасно, но меня почти устраивало, я не забрасывал свою колдовскую навигацию: шум пролетающих военных самолётов указывал направление на американскую воздушную базу в Окинаве, далёкий смог над городом с миллионным населением Наха не мог перебить даже сильный дождь. Когда я пересёк судоходную линию, то шёл параллельно ей остаток дня, полагая что все эти суда идут в Японию. В основном шёл вслепую.

А дождь всё лил, лил и лил. Задача лодки держать воду снаружи, и стальной корпус хорош для этой цели, но в дождливую погоду вода просачивается внутрь. Брызговик над главным люком тёк сквозь подгнивающий брезент. Крышка переднего люка была сделана из железной бочки, которую я подобрал на Чагос. Родную крышку я потерял во время шквала в Африке.

Теперь она проржавела насквозь и пропускала мелкие капли. В каюте всё было сырое.

Спички зажигались с трудом, сушёные кальмары, которых я подвесил на нитке внутри, начали выделять жирные капли, падающие на пол, частично высушенные бананы покрылись плесенью и отправились за борт. Фотокопии карт, по которым я шёл, пропитались солёной водой, капавшей с меня и стали хрупкими, постель, впитавшая соль с моего тела, стала влажной. В иллюминаторе над штурманским столом открылась маленькая течь, стали портиться книги. На деревянных поверхностях в каюте, которые я обработал в Африке местным маслом, вырос приличный слой серой плесени, да и с меня самого постоянно капала вода, как с Водяного – персонажа славянских сказок. Тысяча пятьсот миль плавания вслепую под дождём.