Хозяин вручил нам стеклянную банку, в каких обычно закатывают домашние консервы. Енотий корень, как здесь называют неочищенный самогон, оказался мне не по силам. Стоило мне пригубить жидкость из банки, как в голове у меня что-то взорвалось. Я сплюнула и скорей потянулась к арахису. Тут возник Вилли Сьюэл по прозвищу Здоровяк:

– А дай-ка я тебя, красотка, святейшей птичкой[16] угощу. Моя деньга других не хуже!

Градоначальник Лестер услышал и ввернул словечко:

– Курица-то кончилась. Ты, брат, смотри, прежде чем угощать …

– Только что была.

– Ага, «была»! «Была» в рот не положишь. Есть можно только то, что есть.

– Да отцепись ты, Хайрем! Пойдем, Зора, в дом, потанцуем.

А в доме вечеринки уже не было, просто толкалась кучка людей. Веселье затухало, ни у кого не осталось ни гроша, торговля пальчиками пришла в упадок. Столы, недавно ломившиеся от угощений, были завалены куриными костями и пустыми тарелками – незачем было и пальчики продавать. Поэтому, когда Колумб Монтгомери предложил двинуть домой, Содди Сьюэл вскочил и схватил шляпу:

– Двинули!

Итонвильские подхватились и уже успели набиться в одну из пяти машин, когда внезапно прибыла делегация из Алтамонт Спрингз – Джонни Бартон и Джорджия Берк. Все высыпали обратно.

– Джонии, гитара с тобой?

– Куда же я без нее? – отвечал Джонни, одетый франтом: накрахмаленная синяя рубашка, шейная запонка с шикарной цепочкой и брюки беж в тонкую черную полоску. – Я туда и не хожу, где играть нельзя…

– Когда ты на гитаре, а Джорджия альтом своим выводит, чертям в аду жарко. Джонни, сыграй «Палм-бич»!

Красавчик Браун взял свою гитару, Джонни Бартон примостился на фортепианном табурете. Джонни, Джорджия и Джордж Томас запели про округ Полк[17], где вода сладкая, как вино. Грусть кольнула меня в сердце, слезы потекли сами собой. Где-то на тридцать седьмом куплете…

Я лучше жил бы в Тампе, где стрекочет козодой,

А здесь мне все немило, а здесь я всем чужой…

Я, не стряхнув дремоты, поднялась и побрела к своему маленькому «шевроле». Народу там было битком, но я так хотела спать, что все лица казались мне незнакомыми, ясно было только, что это итонвильские. Какой-то парень вопил про любовь, я спросила про его дружка – сейчас не вспомню причину.

– Нет у меня дружка. Его убили, а меня ограбили. А мне их и не надо, друзей, была бы женщина вроде тебя. Хорошо бы всех мужиков, кроме меня, убили. Хочешь, я твоим любимым сынком буду?

– Ну, это тебе слабо… – отозвался чей-то голос.

Потом мы кое-как доехали, я добралась до постели, а наутро Арметта напекла вафель с тростниковым сиропом.

<p>Глава вторая</p>

В тот же вечер народ пообщительней по обычаю собрался на веранде городской лавки. Тут были все игроки во «флоридский сброс» и «одиннадцать»[18]. Завидев меня, они закричали, что вечером придут в полном составе, и не обманули.

– Если ты за байками приехала, то здесь у нас самое место, – сказал Джордж Томас. – Сейчас навру тебе всякого до небес!

– И мы. Я лучшего друга привел, Джина Брэзла. Так что лось, считай, с горы спустился[19]…

– Наврем так, что в глазах потемнеет, – подтвердил тот самый Джин.

Вечер вышел замечательный, со сказками, смехом, болтовней. Сидели на крыльце, ели пряник, запивали пахтой, некоторые принесли с собой енотий корень, но не хлестали из горла, а только прихлебывали, как положено в приличном обществе. А сказок рассказали на целый том! Были всем известные про двух ирландцев, Пэта и Майка (или про двух евреев, тоже с характерными именами). Были европейские – одни в чистом виде («Джек и бобовый стебель»), другие с небольшими местными вариациями. Но негритянское воображение столь богато, что ему почти не требуется подпитка со стороны. Скромный сын Агари[20] предстал, как Иосиф, в великолепном наряде и красовался перед нами так и сяк. Каждый в тот вечер был Иосиф-сказочник.

На той стороне улицы в церкви Св. Лаврентия собрались методисты под предводительством Стива Никсона, к нам долетали звуки гимнов и общего покаяния[21]. Заговорили о церкви и церковниках.

– Я священникам лапки кроличьей не дам[22], – сказал Эллис Джонс. – Встречаются хорошие, но большинство только дуром голосят и руками машут, и никакого призвания у них нет.

– Обычные паршивцы, не лучше нас, – добавил Би Мозли. – Рот тоже щелью прорезан. У кого крестом прорезан, только тот и не врет, а остальные все врут.

– Тяжело на жаре-то батрачить, вот и слышат глас божий, через одного идут в проповедники, – вставила женщина, почему-то носившая имя Золотце[23]. – Я слышала, один брат делянку раскорчевывал, а жара страшенная была, такая жара, что жернов растаял и утек в тенек отдохнуть. Устал брат, сел на бревно и принялся ворчать:

– Хребет перетрешь на этой работе! Как ни старайся, а наемщик торопит, да начальник грозит. Надоело! Хорошо живется проповеднику: народ всегда поможет, все за тебя сделает…

Огляделся он, увидел узенькую тень вдоль бревна и лег в нее, к бревну поближе. Лег и говорит: