Читаем Мракофилия полностью

Приминая пыльными ботинками влажную траву, Артём Строков медленно, крадучись, двигался к высоким зарослям на берегу пруда. Над головой нависали пугающие чёрные тучи, всю округу будто накрыло несколькими слоями кружевных траурных косынок. Пробравшись к воде, он, стараясь не делать лишнего шума, присел на корточки и осмотрелся. Водная гладь походила на мрачное готическое зеркало. Ветра не было, и ни одна волна не смела потревожить покой этой воды, пугающей своим неестественным покоем.

Дрожащими руками Артём достал из кармана спичечный коробок, раскрыл его и взглянул на содержимое. Розоватый порошок, что он там увидел, не имел специфического запаха, но чем больше Артём смотрел на него, тем тяжелее ему становилось дышать. На глазах навернулись слёзы.

Перед тем, как высыпать всё содержимое коробка в пруд, он ещё раз пробежал глазами по зарослям на соседнем берегу и чуть не вскрикнул, увидев среди высоких кустов улыбающееся лицо. Стоило их взглядам встретиться, как ужасное нечто нырнуло обратно в заросли и скрылось из виду. Артём замер в ожидании, его руки словно обратились в лёд, загадочный коробок так и остался лежать в них. С того берега послышался шелест, а кусты начали бешено дёргаться в разных местах — обладатель неописуемо страшного лица уже мчался по зарослям вокруг пруда в сторону своей жертвы. Парень тряхнул головой, стиснул зубы и с размаху запулил коробок в воду. Теперь медлить было нельзя; сметая руками влажные листья, он мчался прочь от пруда в сторону просёлочной дороги, на которой оставил велосипед. Запрыгнув на него, Артём что было силы вмазал по педалям и покатил вниз по склону в густую чащу. Оказавшись в глубине леса, он благополучно добрался до остова сгоревшей сторожки, где оставил своего железного коня и спрятался сам до темноты. Артём сидел за куском шифера и слушал, как мимо его хиленького укрытия движутся сотни, если не тысячи странных существ, издающих пугающие хрипящие звуки.

«Что же со мной будет? — думал он, крепко зажмуривая глаза, — зачем же я сюда приехал?!»

***

А приехал он за успокоением и гармонией. В середине лета Артём Строков выгорел, окончательно и бесповоротно. Это случилось внезапно, двадцатилетнего парня будто подменили. Ещё вчера он был полон сил и энергии, а сегодня стал ни на что не способным трутнем. Выгорание — страшная вещь, она уничтожает любое желание творить, издевательски треплет душу и беспощадно атрофирует мышцы. Артём грезил о работе, рвался к свершениям, но какая-то невидимая мощная лапа вцепилась ему в горло и не давала сдвинуться с места. Стресс его, казалось, был бесконечен, ещё и мерзкая июльская жара с противной ухмылкой подыгрывала проклятой прокрастинации. Сам того не желая, за один только месяц он узнал, каково это — измотаться душевно. Парень ложился спать под утро, не потому что устал физически, а потому что не мог более терпеть своего бездействия, спать хотело не тело, а душа. Ворочаясь в пропитанных потом простынях, он умолял себя отключиться, мечтал поскорее провалиться в глубокий сон, чтобы хоть несколько часов не жить в этом сводящем с ума мире.

Нервы Артёма неслабо пошатнулись. Его тянуло прочь из шумного города, который он с каждым днём всё больше и больше ненавидел, куда-нибудь на природу, в глухую деревню, окружённую полями и лесами. Артём жаждал очутиться в чудном месте, где не будет ни одного мозолящего глаза панельного дома, ни одной машины, доводящей своим гулом до паники, и ни одного городского человека, безмерно пошлого и вечно куда-то спешащего.

И такое местечко нашлось. С дедом, в деревню к которому он отправился, Артём не виделся больше пяти лет, поэтому всю дорогу чрезвычайно волновался, с опаской поглядывая на мелькающие за окном автобуса поля и лесопосадки.

То, что один философ-практик назвал в своей монографии «Выбросом зла», произошло, когда Артём уже сошёл с автобуса и почти добрался до дедовского дома. Он не сразу понял, откуда исходит странный гул, не обратил он и внимания на небо, что стремительно затягивалось кудрявыми чёрными тучами.

Дед открыл скрипучую дверь веранды, осмотрел гостя с ног до головы, еле заметно усмехнулся и пригласил Артёма внутрь дома. Парень заметил мелькнувшую издёвку на дедовском лице, он понимал, что намечается неприятный и бессмысленный разговор недовольного человека старой закалки с ни в чём неповинным юнцом.

Артём прошёлся вдоль веранды, остановился у дальнего окна и, рассмотрев улицу, нахмурился.

— А где люди? — спросил парень, впрочем, не надеясь услышать безобидного ответа и предвкушая выматывающую беседу и спор, из которого он — выгоревший и морально вымотанный — не вынесет ничего, кроме мерзкой обиды и раздражения.

Но дед молчал, тогда, нахмурившись, Артём обернулся через плечо, уже приготовившись к детсадовской игре в молчанку, состоящей из тщетных попыток разговорить принципиального старика, однако тот по-прежнему стоял у раскрытой двери и прислушивался к странному гулу.

— Давно гудит? — негромко спросил дед. Он медленно выглядывал за порог и принюхивался.

— Что? — в недоумении, переспросил Артём.