Читаем Мракофилия полностью

Следующие описанные мной события запустили роковую цепь происшествий, из-за которых я по сей день вскакиваю в холодном поту, выброшенный из нестабильного дневного сна. Спать же ночью с тех самых пор я не могу.

Риэлтор, уходя из удачно проданной квартиры, ещё раз повторил свою просьбу. Он уже говорил об этом добрых три раза за последние полчаса, будто гипнотизируя меня назойливыми повторами.

— Не забывайте на кухне шторы закрывать, район отдалённый, залётных много, а им только повод дай, сами понимаете.

Услышав это в последний раз, я демонстративно закатил глаза и даже договорил за риэлтором часть фразы. Он улыбнулся мне, брякнув что-то вроде «ну и славненько», попрощался и покинул дом.

О шторах я вспомнил уже ночью, лёжа в постели. Моё, тянущееся ещё с детства, желание мистифицировать всё возможное и невозможное, заставило меня подняться, заглянуть за дверь комнаты и убедиться, что шторы плотно задёрнуты. Однако, несмотря на жуть всей ситуации, по моему телу прошлось тепло. В те годы я особенно увлекался всякими странностями реальной жизни, например, тайной существования некоего Владислава Петренко — таинственного третьего ведущего программы «Городок» или загадкой привидения Бруклинской публичной библиотеки, и мне захотелось, чтобы просьба риэлтора закрывать шторы тоже имела за собой мистическую историю… Будь я проклят, за эту прихоть!

За несколько дней до роковой ночи я познакомился с Гришкой, мужичком на несколько лет старше меня. Пьяный, он залез утром в мой палисадник и проспал до самого вечера, когда я его и обнаружил. Несмотря на свой неопрятный внешний вид и чрезмерный апломб в разговоре, человеком он оказался весьма умным и интересным. Мы с полчаса беседовали на самые разные темы, и я сам до конца не осознал, как этому хитрецу удалось подбить меня на продолжение разговора, но уже в компании двух бутылок разливного пива на моей же кухне.

Когда речь зашла о моих любимых таинственных исчезновениях людей, Гришка вдруг умолк на пару минут, а потом посмотрел на меня с такой надеждой, будто я был способен одним только махом руки решить все его проблемы, и тихо спросил:

— А бывает же необъяснимое, да?

— Ну, конечно, — кивнул я, улыбнувшись, — всё, что человек не может объяснить, то и необъяснимое.

— Не, не, ты не понял… — он мялся, словно решаясь на что-то внутри себя. — Был тут малый один, Лёнька. Хороший, белобрысенький такой… всегда в магазин мне бегал. Как сейчас помню, уже под вечер было… я тогда, вроде, под теми же вишнями в этом палисаднике лежал. Слышу, как малец говорит с кем-то около дома, но вот Лёнькин голос слышу, а того, с кем он разговаривает — нет. Мне плохо было, думал, сейчас желудок выплюну, но пока слушал его, даже как-то полегчало. Потом мать его из окна высунулась, она всегда его из окна звала, и кричит: «Лёнечка, Лёнечка, там «Спокойной ночи, малыши» начинаются, пойдёшь смотреть?», а он молчок, матери не слова, зато кому-то шепчет что-то, но не разобрать никак. Мать ещё раз его кликнула: «Сынок, — кричит, — сынок!», тут он ей в ответ пролепетал: «Нет, мама, я погуляю ещё» и побежал куда-то, с тех пор никто его не видел, ну как… вроде и… — Гришка вытянул губы в трубочку и поднял брови, его голову явно занимал какой-то не дающий покоя вывод, который он никак не рисковал озвучить.

С участившимся дыханием и с разрастающимся комом в горле я поднялся с места и подошёл к окну, видимо, хмельной напиток даровал мне излишек сентиментальности, поэтому история о пропаже невинного Лёньки произвела такой эффект. Мне хотелось глотнуть свежего ночного воздуха в надежде, что он помешает накатывающейся на уголках глаз жидкости перерасти в полноценные слёзы. Но как только я отодвинул рукой штору и потянулся к форточке, Гришка подскочил с места, чем неслабо меня напугал, выпрыгнул с кухни в коридор и скрылся в глубине квартиры.

— Ты чего творишь? — вопил он с отдышкой.

— Гриш, ты чего? — заплетаясь, кричал я ему. — Мне проветрить чутка надо, плохо стало.

— Закрой шторы, придурок, закрой! — не успокаивался он, срывая на меня свой и без того хриплый голос.

От такого вопля нового друга мне стало не по себе, я повернулся к окну и уже хотел в темпе задёрнуть штору, как взгляд мой зацепился за ужасное бледное лицо по ту сторону стекла. Это был ребёнок, он смотрел на меня, подобно безумцу-каннибалу, жаждущему как можно быстрее вкусить свежей плоти. Его глаза были так глубоко посажены, что я не сразу разглядел пугающие, следящие за каждым моим движением зрачки. Ребёнок морщил нос и оголял ряд верхних щербатых зубов. Мы смотрели друг на друга с минуту, пока таинственный наблюдатель не начал шевелиться. Он достал откуда-то большой жёлтый кленовый лист, просунул его между окном и чёрной железной решёткой, тогда мне удалось разглядеть его руку, такую же сморщенную и покрытую жёлтым налётом, как лист.

Наконец, вопль Гришки, перешедший на громкий хрип, дорвался до моих ушей, я в ужасе задёрнул штору и выбежал из кухни. Друг схватил меня за плечи и сильно потряс.

— Что ты наделал?! — хрипел он, разбрызгивая противные слюни.