Читаем Мистер Селфридж полностью

Чикаго давно ждал подобного события – не в последнюю очередь из-за спекулянтов в области недвижимости, бросившихся скупать там землю. Харлоу Хиггинботем (старший партнер, отвечающий за финансы в «Маршалл Филд») был назначен президентом выставки, а Дэниел Бернем стал директором всего предприятия. Они знали, когда должна состояться выставка – в 1892 году, – и вскоре решили, где она состоится, выбрав обширный участок площадью в двести пятьдесят пять гектаров в Саут-Сайде, на котором располагались парки Джексон и Мидвэй-плезанс. Труднее было решить, как именно все будет происходить. Для планировки выставочных павильонов собрали группу, в которую вошли ведущие архитекторы страны. Под началом Бернема в этой команде работали Ричард Моррис Хант (известный своими проектами отеля «Астория» в Нью-Йорке, особняка Вандербильта и здания «Маршалл Филд»), Чарлз Макким из знаменитой нью-йоркской компании «Макким, Мид и Уайт», Фредерик Лоу Олмстед (спроектировавший Центральный парк в Нью-Йорке) и почетный выходец из Чикаго Луис Салливан. Судя по всему, споры между ними начались уже на первом собрании – восточная группа ратовала за классицизм, Луис Салливан – за модернизм. Более того, вскоре стало очевидно, что разработанные планы нет возможности воплотить в задуманное время, и открытие выставки перенесли на 1893 год.

Впереди было много работы, и величайшие умы Чикаго взялись за дело. В первую очередь был переизбран мэр Чикаго Х. Харрисон. Он уже отслужил четыре срока подряд, так что жители знали, чего от него ожидать, – Харрисон был пылким человеком, алкоголиком и заядлым игроком. Неудивительно, что, победив на выборах, хотя и с минимальным отрывом, он объявил, что «постановил подготовить двести баррелей отличного чикагского виски, который охмеляет за милю» для приема официальных лиц. Когда это сообщение докатилось до Нью-Йорка, Уорд Макаллистер[8], свято верящий в нормы этикета «известнейшей миссис Астор», пришел в ужас и написал в газете «Уорлд», что «гостей из рядов нью-йоркского общества будет волновать не количество, а качество». Беспокоясь о меню, не говоря уже о содержимом винных карт, Макаллистер рекомендовал городу «выписать нескольких отличных французских поваров, поскольку джентльмен, привыкший к черепаховому супу и фуа-гра, не станет обедать бараниной с репой». Его заявления, что в Чикаго якобы не смогут организовать достойный банкет, произвели эффект взорвавшейся бомбы. В местной прессе его называли «главным дворецким» и «нью-йоркским лакеем». Макаллистер, не желая сдаваться, обрушил на Чикаго новую волну критики: «На то, чтобы научиться жить по правилам, уходит почти целая жизнь. Этим чикагцам не стоит притворяться, будто они могут потягаться с восточным побережьем в вопросах вкуса, их развитие было слишком быстрым, чтобы вместе с богатством нажить культуру».

Макаллистер, который положил начало знаменитой концепции «Четырех сотен» миссис Астор (именно столько людей могли с удобством разместиться в ее бальном зале), был одержим этикетом, танцами и антуражем. Не сомневаясь, что богачи из Чикаго не способны танцевать кадриль, он особенно ядовито проходился по дизайну особняков миллионеров, где бальный зал часто располагался на четвертом этаже, до которого – о ужас! – нужно было подниматься на лифте. «В Нью-Йорке бытует мнение, что путь, ведущий к бальному залу, должен быть столь же художественно оформлен, как и сам зал. Мы не приезжаем на танцы в лифтах».

Жители Чикаго, гордившиеся своими мясными меню и лифтами, пропускали мимо ушей большинство этих шпилек, но замечания о танцах их все же задели. Помощь подоспела в виде танцевальной академии Юджина Бурника, который, хотя больше привык обучать детей первым балетным па, теперь день и ночь преподавал родителям правила бального этикета.

По всему городу разносился гул строительства. Возводились отели, перестраивались старые, открывались рестораны, расширялись игорные дома – спрос на рулетки взлетел до небес, и, чтобы справиться с заказами, пришлось открыть новую фабрику.