Читаем Мир-Земле полностью

Следователь занимает свое место у стола и начинает читать какую-то бумагу, которую кладет перед ним светловолосый в расстегнутом френче.

Следователь. Есть основания думать, что вы сотрудничали с противником. Но мы выслушаем вас, прежде чем вынести приговор. Самое отягчающее обстоятельство — безусловно, ваше телеинтервью, фру Русенберг, в котором вы полностью одобряете политические взгляды нашего противника. Что вы можете сказать по этому поводу?

Эва. Это неправда.

Следователь. Неправда? Мы располагаем записью, давайте прослушаем.

Включается магнитофон, шипит динамик. Невнятный женский голос: "Я желаю вашим войскам победы. Слишком долго мы страдали в тисках рабского гнета. И, как жаждущие в пустыне, мечтали о свободе".

Эва. Это не мой голос. Они отсняли меня на пленку, а голос на эти кадры наложили чужой. Я ничего подобного не говорила.

Сутулый блондин подходит к Эве, хватает ее за волосы.

Сутулый. А ну, говори правду, иначе худо будет и тебе, и твоему мужу. Поняла? Никто здесь не собирается мучить вас без нужды, но вранья мы не потерпим.

Ян. Не отпирайся, Эва. Лучше скажи, что так оно и было.

Следователь смотрит на Яна с откровенным презрением. Потом поворачивается к секретарю и что-то ему шепчет.

Эва. Глупо с моей стороны. Согласна, интервью мое.

Следователь. Каким же образом осуществлялось ваше сотрудничество?

Ян. Да не было никакого сотрудничества.

Следователь. В таком случае объясните, почему десантники-парашютисты, истребившие все гражданское население на площади около четырех квадратных километров, почему именно вас они пощадили? Почему из трехсот с лишним человек только вы двое уцелели, почему только ваш дом остался невредим?

Эва. Такое было условие: если дадим интервью, нас не тронут. Сначала мы не хотели, но потом уступили. Деваться было некуда.

Следователь. Уведите пока фру Русенберг. Мы потолкуем с ее мужем наедине.

Сутулый сдергивает Эву со стула, толкает к двери. С трудом удержавшись на ногах, она секунду стоит наклонясь вперед, но получает тычок в спину и падает. Ее поднимают и выпроваживают за дверь.

Просторный зал с паркетным полом, стены расписаны летними мотивами: купающиеся юноши и девушки, матроны с голенькими малышами, пожилые мужчины в легких белых костюмах.

Эва оборачивается: на полу Освальд, не то сидит, не то лежит. Он без очков, черные глаза в обрамлении синяков, распухшие губы кровоточат, одежда рваная, в крови. Похоже, у него помрачился рассудок.

Из-за двери доносится истошный крик. Это Ян. И тут же — чей-то раздраженный голос.

На стене ветвится пышное зеленое дерево, под деревом — влюбленная парочка с корзинкой для завтрака. Поодаль, у самого входа, разбитый музыкальный автомат и яркая реклама каких-то сигарет.

Дверь открывается-в зал вталкивают Яна; шатаясь, он делает несколько шагов.

Почти одновременно сюда же не то зашвыривают, не то вталкивают еще двоих, "обработанных" аналогичным манером. Первый кричит не закрывая рта. Второй достает сигарету и молча курит, а на глаза у него снова и снова наворачиваются слезы.

Через потайную дверь входит врач с двумя помощниками. От врача — худого краснолицего старика с вставными зубами, в сильных очках — разит водкой.

Врач (Яну). А ну, стань на ноги. Отлично. С тобой все в порядке. Ты, парень, вне опасности. Руки-ноги вроде как целы. (Освальду.) Видик у тебя скверный. Поднимите-ка его. Нет, этого надо в лазарет. (Человеку, который кричит.) Заткнись на минутку, а? Что с тобой? Та-ак, ясно. Плечо вывихнули. Давай же его сюда, сейчас вправим.

Помощники крепко держат пострадавшего, а врач дергает его за руку, взад-вперед, взад-вперед. Наконец — пронзительный вопль.

Врач. Недельку-другую в теннис не играй. Вот тебе обезболивающие таблетки, прими и будешь словно в раю. А у дамы как дела? Порядок? Тем лучше. Сигарету? Прошу вас. Раздобыл вот сию минуту у спекулянта, с которым пришлось маленько повозиться. Ну а этот что? Спит? Ах, не спит. Тогда, черт побери, несите его в санитарную машину. Здесь его оставлять нельзя.

Врач трет лоб и озирается по сторонам, словно только что увидел это помещение.

Врач. Раньше здесь был яхт-клуб. Я в нем много раз бывал. Во время осенней регаты… Кстати, вас кормили? Стало быть, нет. Вы уж извините. Мы тут недавно, и все пока идет через пень-колоду. Я скажу насчет еды. До свидания.

Тяжело ступая, он выходит вместе со своими помощниками. Откуда-то слышны звуки радио. Люди снуют по коридорам. Трое оставшихся в зале буквально обратились в слух, и потому каждый замкнулся в скорлупе молчания. Человек с вывихнутым плечом — журналист, сотрудник местной газеты. Когда было получено непроверенное сообщение, что операция якобы увенчалась успехом, газету переверстали и на первой полосе напечатали приветствие освободителям. Теперь этот человек наперекор всему считал, что с ним обошлись вполне гуманно: стоило закричать всерьез, как его тотчас отпустили. И вид у них был смущенный, с непривычки наверно.