Читаем Мир-Земле полностью

Ян. Я когда-нибудь рассказывал тебе, кто был этот самый Пампини? Инструментальный мастер из Вены, современник Бетховена, учился у итальянцев. Долгое время служил в русской армии, сражался с Наполеоном. А когда потерял ногу, начал в конце концов строить скрипки. Эту вот он построил в тысяча восемьсот четырнадцатом году, как бы приурочил ее создание к Венскому конгрессу^[20]. Умер он от холеры. Не помню, в каком году.

Он настраивает скрипку и пробует звук, потом берет смычок и сокрушенно качает головой.

Ян. Паршиво звучит. Рука ни к черту. Попробуй ты.

Эва мотает головой, едва заметно улыбается.

Он кладет скрипку в футляр, щелкает замком. Тихо. Тихо в доме, в лесу, над морем, в воздухе. Солнце медленно спускается за сосны.

Эва. Иди сюда, ко мне.

5

Спустя несколько дней их увозят на допрос, заталкивают в военный грузовик, где уже сидят какие-то незнакомые люди, и отвозят в летний ресторан.

Там устроен допросный центр, во дворе кишат люди, машины, повозки.

Вновь прибывших запирают в похожем на коридор помещении, окна в нем заколочены, у голых стен — параши. Здесь уже находится человек двадцать. Время от времени одного-двух уводят. И никто из них не возвращается.

Воздух спертый, воняет прелой соломой, мочой и потом. Ян в пижаме, Эва успела накинуть поверх ночной рубашки пальто.

Они просили дать им одеться, но услышали в ответ, что впредь им едва ли понадобится столько одежды.

Рядом с Эвой сидит, сгорбившись, мужчина лет пятидесяти. У него длинноскулое бледное лицо и тонкий язвительный рот, глаза большие, темные от страха. На носу дымчатые очки в золотой оправе. Руки необычайно ухоженные.

Освальд. Здравствуйте, мое имя Освальд. Мы встречались в связи с благотворительными концертами, несколько лет назад. Я… Я педагог и воспитатель, работаю с молодежью. То есть работал. Дело дрянь. (Горько смеется.) На меня донесли собственные ученики. Вы что-нибудь знаете?

Эва. Ничего мы не знаем. Нас просто взяли и привезли сюда.

Освальд. Это называется санацией. Ведь теперь, после недавней победы, можно и кровавую жертву себе позволить.

Ян. Мы совершенно ни в чем не виноваты, сколько же можно повторять.

Освальд (пожав плечами). Смотрите, пастора уводят. Старый пройдоха! У него нашли десятка два солдат-парашютистов, он спрятал их в церковном подвале. Не сносить ему головы. А там, видно, моя очередь. Вон как руки-то дрожат. Занятная штука. Я имею в виду страх.

Ян. А за что вас?

Освальд. Мой кумир — античность. Искусство, этика, философия, политика и так далее. Я гуманист, если это слово звучит не слишком претенциозно.

Дверь открывается, вызывают Освальда. Он встает с испуганной улыбкой, пробирается между кучками людей и исчезает за дверью. Толстяк у стены напротив хохочет, вытаскивает сигарету и предусмотрительно делит ее пополам.

Толстяк. Знаю я этого типа. Гомик, черт бы его побрал, последние три года совращал мальчишек-школьников, всех подряд. И правильно, что его сцапали, — санировать так санировать.

Ян. А вы сами?

Толстяк. Черный рынок. (Хихикает) Все кому не лень у меня покупали, сволочи. В том числе и эти, которые допрашивают.

Ян. Вас уже вызывали?

Толстяк. Нет пока. Но я знаю, как действовать… Хотите сигарету?

Эва, поблагодарив, берет сигарету. Ян вежливо отказывается.

В помещение вталкивают новую группу людей. Загорается электричество. Один из охранников сообщает, что через час принесут поесть. Кто-то кричит, что время опорожнить параши.

Толстяк, скрестив руки на груди, усаживается на корточки, закрывает глаза и зевает. Отчаянно вопит ребенок, кто-то без умолку взволнованно говорит. Ян прислоняется головой к стене, дремлет. Эва курит.

Эва. Иногда все это кажется сном, долгим странным сном. И это не мой сон. Чей-то чужой, а меня загнали туда силой. Нет вокруг ничего по-настоящему реального. Все выдумано. Как, по-твоему, пойдут дела, когда тот, что видел нас во сне, очнется и покраснеет от стыда за свой сон?

Вызывают Эву и Яна Русенберг. Они проходят в зал, где полы выложены красным кирпичом. Снуют туда-сюда чиновники. В карауле — молодые парни с автоматами. Холод, сырость, страх.

Ян несколько раз со вздохом зевает. Эва растерянно улыбается кому-то, чей взгляд устремлен на нее. "Ты знаешь, что надел разные башмаки?" — неожиданно говорит Эва. Ян смотрит себе на ноги и, обнаружив, что это правда, отвечает Эве быстрой, однако же испуганной улыбкой: ничего, мол, не поделаешь. Эва молчит. На стене — большие аляповатые часы из темного дерева. Показывают они четверть седьмого.

Отворяется дверь, их вводят в комнату для допросов, квадратной формы, весьма просторную. Окна заколочены досками, под потолком горят мощные лампы. За столом сидит секретарь (низкорослый, в аккуратном штатском костюме, с равнодушным, почти недовольным лицом). У дверей охрана. Следователь, тощий мужчина в мундире с капитанскими погонами, стоя разговаривает с сутулым светловолосым парнем в расстегнутом френче. На столе — множество бумаг, стопки папок и скоросшивателей.

Пол грязный. Тут и там пятна крови.

Яну и Эве разрешают сесть.