Читаем Ловушка для прототипов. Вокруг Архиерея полностью

И Чехов, как о том свидетельствуют воспоминания, больше всего боялся обидеть и огорчить человека. Но и греха не покрывал и не скрывал. Видел всё до тонкостей, что вытворяет человек в его падшем состоянии — как свистит в доме Маша Прозорова, как топает ногами на просителей, как раздражается на несчастную мать архиерей Пётр, как задубел от ровной и благополучной жизни благочинный в рассказе «Письмо». Чехов всё видит: и сифилис, и холеру, и поносы — в том числе и в области жизни душевной. Всему духовную цену знает, и посыл его к читателю только один: не упрощайте ни жизни, ни человека, уважайте её такой, какая она есть на самом деле, не фантазируйте, не нагибайте её в угоду своим философским мечтаниям и конструкциям. Всё о ней сказано в Евангелии, и как жить, как спасаться, — всё. Исполняй по мере сил, да кайся, коли не получается…

Второго такого образца трезвенного христианского отображения жизни, в котором «Милость и истина сретостеся, правда и мир облобызастася»[25] — в классической словесности, наверное, не сыскать. Весь Чехов — в неразрывном сретении милости и истины. Так что не стоит заблуждаться на тот счёт, что Антон Павлович одобрил бы сознательно смелое и даже нарочитое как вызов церковным канонам и уставам, нарушение постов, что водилось за о. Александром Шмеманом (как и многие другие его протесты и неприятия церковью установленного), что он закрыл бы глаза на природу и убийственные последствия пьянства и на прочие неблаговидные дела. Как и удовольствовался бы в «Архиерее» бытописанием трогательности человеческого умирания вне дум о глубочайших смыслах и итогов жизни.

Несомненно и то, что премудрый и неусыпно бдящий, алчущий правды[26] и мужественный дух Чехова никогда бы не подвигся говорить «ни о чём», лишь бы гениально печатлеть события и мгновения жизни вне новых глубоких смысловых посылов и разворотов мысли: о чём другие ещё не говорили, не ведали, не мыслили, о чём отнюдь не пёкся многосуетный мiр (кроме немногих подвижников благочестия, пророков, голосам которых мiр не внимал) — о стремительной духовной ослабе русской жизни, об омертвении веры, которое всегда начинается сверху; о месте и роли в этом катастрофическом процессе «князей Церкви» — епископата и опытного священства, их оземленении, о забвение того, что есть на самом деле евангельская соль жизни и сила благочестия, об утрате которой предупреждал апостол Павел, а в XIX веке с болью и горечью взывали к церкви великие подвижники Земли Русской, об оставлении заповеданных Евангелием и святыми отцами спасительных крестоносных путей воспитания человека в стенах Церкви, о всеобщем смертельном расслаблении…

Подтверждения тому можно найти в прямых высказываниях Чехова, как в тех его словах о бездеятельности духовенства, которые записал и воспроизвёл в своих воспоминаниях светлой памяти отец Сергий Щукин:

Сомневаться в правде и точности передачи запомнившихся отцу Сергию слов позднего Чехова не приходится, как и в том, что отец Сергий воспринял и понял суждения Чехова самым правильным и чистым образом — как святую боль о падении духовности и веры в народе, о судьбах Православия на Руси, а, значит, и о судьбах самой державы, а не как злостную нелюбовь к Церкви Христовой. Эта лейттема звучит во многих произведениях Чехова и замыкается в недопонятом и непрочитанном и по сей день «Архиерее». Там же — в этих воспоминаниях, протоиерей отец Сергий свидетельствовал, что Чехов был настолько глубок и мудр духовно, что люди ходили к нему на исповедь — разумеется, не в та; инственном понимании этого слова. Стоит ли удивляться или порицать этот факт (нетрудно предположить подобную реакцию у наших законничествующих современников[28]), коли святой апостол Иаков заповедовал ученикам и братиям: «Исповедайте убо друг другу согрешения и молитеся друг за друга, яко да исцелеете»[29]!