Читаем Ловушка для прототипов. Вокруг Архиерея полностью

«Не льстите себе»! — громогласно и сурово предупреждение апостольское. А святой толкователь Посланий апостола Павла Феофан Затворник вторит: «Здесь Апостол разумеет некоторых, говоривших, как и ныне многие говорят: Бог человеколюбив и благ, Он не мстит за преступления, нам нечего бояться, Он никогда не накажет ни за какой грех. Посему и говорит: не льстите себе… Как ни нелепы такие мысли, однако ж все грешники всегда их держат. Враг уж так набивает им в голову. Только, когда, по милости Божией, начнут каяться, сознают, что были в обмане, и ясно увидят, что у Бога милость милостью, а правда правдою. Благ Он беспредельно; но и праведен не меньше. Потому страха Его да убоимся»[22].

Со всех сторон знал Чехов беду пьянства, сотни живых примеров перевидали его глаза, и в собственной семье тоже… И что же, — неужто Чехов для того рассказ писал, чтобы ему руки целовали за слово, сказанное в косвенный укор и спор апостолу? Или же он писал его ради правды о человеке — его немощи, его болезнях, о том, почему не наше дело — суды фарисейские и казни собратьев, впадших в разбойники[23], но не наше дело и умилительство над грехом, а наше дело — посильное его врачевание и помощь, как то делал Милосердный Самарянин, сострадание страждущему, но никак не оправдание греха, не закрывание на него глаз, за которое тонко, косвенно, но всё-таки пытается похвалить Чехова в угоду каким-то своим интересам и пристрастиям о. Александр Шмеман.

Страшное, искусительное это дело! Много страшнее, чем оскорбительные ярлыки типа «засушивателя гербариев». Во что же упираются эти поразительные крайности критики? Только в одно — в нашу неспособность постичь вышеестественную для нас, грешных, заповедь разделять человека и его грех. Любить человека и ненавидеть грех. Любить его и духовно, и «телесно», — оказывать помощь, когда он попадает в беду в меру своих сил и возможностей, жалеть больного, но трезво видеть духовно истинный характер его болезни. Чехов, к слову, жалел ли своих больных, ведь он 10 лет практиковал: «Что делаю? Лечу…» «Рвота, сифилис, холера, поносы…» Что не жалостлив был — тут Шмеман прав. Но что как врач имел сострадание, — сомнений нет — достаточно вспомнить астровские переживания об умершем больном. А не жалостлив был, потому что знал страшную цену греха и не покрывал его, духовно желая человеку истинного добра.

Рассказ «Письмо», современный «Иванову», был опубликован в 1887 году. Между ним и «Архиереем» — почти пятнадцать лет, в которых для Чехова год шёл за два, а то и больше. Даже один этот рассказ, останься только он от Чехова после мирового крушения (упаси Бог!), мог бы дать почти полное представление о духовной и творческой личности великого писателя. Противопоставление в рассказе уверенного в себе строгого благочинного и запрещённого в служении за пьянство и за действительно неблаговидные дела отца Анастасия, наш мирской, земной ум и рассудочная логика, испорченная долгими насильственными привитиями нам мышления одностороннего, материалистического, морализаторски-протестанствующего, чёрно-белого (именно его-то и хотела бы видеть в Чехове матушка-профессор, скорее всего, даже не отдавая себе в том отчёта…), сразу пытается склонить наше сердце в ту или иную сторону. Тут — «за», а тут — «против». А Чехов не хочет, чтобы его «склоняли», он ненавидит эти тенденциозные склонения. Иначе стал бы он сообщать об о. Анастасии подробности неблаговидные (как совершение за плату незаконных венчаний). Его дело — дать слово правды о полноте и сложности жизни. Потому что только такая полнота видения и открывает нам путь к подлинному христианскому миросозерцанию. Разве не малое это мученичество — исполнить заповедь, требующую человека — любить, а не просто жалеть, а грех его ненавидеть? Жизнь христианская — всегда на разрыв, она всегда — мученичество, она — «умирание по вся дни»[24].

Обличил кого по совести, по любви, по опыту или по званию, — а потом лей слезы в подушку: не ошибся ли? Так ли сказал? В любви ли? Не примешал ли страсть свою? Так первые годы игуменства своего «умирала по вся дни» молодая игумения Арсения (Себрякова) — ныне преподобная, которая должна была по долгу своего звания и совести назидать своих монастырских сестёр. Каждый выговор и строгое слово ввергали потом её самое в болезнь — в жар и горячку. Так страдало её сердце за согрешившего и получившего выговор, но огорчённого ею человека, так снедалось оно страхом Божиим — не солгала ли? Не превысила ли? Не оскорбила ли Бога?!