Читаем Ловушка для прототипов. Вокруг Архиерея полностью

Можно сказать, что тема служения Высшему Добру, — в Боге в ряду с обличением фарисейства, была центральной для Чехова. Между прочим, именно здесь, из этого смыслового духовного узла и рождаются и другой — новый конфликтный узел — сокрушений и страданий «Ивановых» и «Астровых», которым мiр мешает «служить», отбивает им руки от святого делания на, препятствует «делать» — не Серебряковское смутное «дело» («Дело надо делать, Господа!»), а именно служить Богу и людям, своей стране тем даром, который им был от Бога вручён[35] и в котором она так нуждается. Тема эта — очень русская, наболевшая, горькая — была для Чехова глубоко выстраданной и насущно важной. Сам-то он был истинным делателем. А что видел вокруг? Выходили подлинные, чистые духом и намерениями сеятели — сеять, а делатели — делать, и каким же сопротивлением встречал их мiр, не желавший уступать ни пяди своей рутины, своего мещанского покоя и благополучия, как те, помянутые в «Моей жизни», многолетние обсуждения владетельными городскими мужами отсутствия чистой питьевой воды в «городе», вместо того, чтобы сложиться капиталами, да построить водопровод.

В этом свете глубже, многозначнее воспринимаются и частые у чеховских героев, как у Иванова или у Войницкого стенания о загубленной жизни, о зарытых в землю талантах… Но опять же: никогда не повёрнут взгляд Чехова в одну только сторону. Словно ток по проводам бегут и цепляют друг друга разноречия — о том, что же виновато, внешние ли обстоятельства жизни или внутреннее устроение самого человека, его неверные изначальные посылы деятельности, смутность намерений или характер самой деятельности? А главное — наличие или отсутствие мужественной решимости идти до конца с готовностью принять всё то, чем будет встречать тебя и отвечать тебе мiр. Мысль Чехова ищет решения во Христе: намеренно, осознанно или инстинктивно, по духовному наитию, выбирая сердцем путь христианский?

Тимофей осознавал, как много ему ещё нужно трудиться, чтобы ответить на этот вопрос не голословно. Исследование возможных прототипов героя «Архиерея», спровоцированное скороспелыми выводами критиков, — он был уверен — поможет найти ответ на этот вопрос — во всяком случае относительно именно этого рассказа.

…Епископ Пётр пред кончиной думает о том, что достиг почти всего, чего только в его положении мог достичь человек, но чего-то ему не достаёт, не хватает… Но всего достиг — для кого? Для себя в своём положении или того, чего должен был достигать в своём служении Богу, Церкви и народу Божию? Не этого ли понимания и не такого ли служения «не достаёт» епископу?

Если бы мысль читающего поспевала бы за множеством смысловых вспышек, сокрытых в чеховском тексте, если бы этот читающий ещё бы их замечал, будучи читателем не единого только рассказа Чехова, или, не дай Бог, ещё и специалистом-филологом, и к тому же ещё и православным (это уже превыше всего — мечта!), то он мог бы обрести и для себя поразительные уроки ви; дения глубины и сложности жизни, что само по себе — великая ценность; научиться опознавать в человеке и таланты, и то, что мешает им открываться и реализоваться (раковые метастазы страстей и греха), врождённо присущее падшей природе человека само- и сластолюбие, и тяготение к наслаждению, но отнюдь не к служению и сопряжённому с ним неминуемому страданию, не к мужественному и смиренному несению собственных крестов; понимать, что и стенания и сокрушения, и слёзы — да, и слёзы тоже! — бывают с разным знаком: с плюсом или с минусом, и что различение этих знаков, — один из самых великих даров Божиих — духовное различение добра и зла. И Чехов не мешал бы такому читателю думать и блуждать, учиться этому различению, но и помогал бы, расставляя для внимательных глаз вехи на пути таких бесценных и полезных духовных исканий-блужданий: только зри в текст, да сам учись…

…Однажды, погрузившись в раздумья о духовных тайнах «Архиерея», Тимофей вдруг вспомнил, нет, — словно в вспышке света, — увидел драгоценные сердцу евангельские слова, которые когда-то и его самого привели к мысли священном сане… «Симоне Ионин, любиши ли мя? — вопрошал Господь апостола Петра уже после его отречения и покаяния. — Глагола ему: ей, Господи, ты веси, яко люблю Тя. — Отвечал Пётр. — Глагола ему: паси овцы моя». Он вспомнил Слова, на все времена определившие суть великого поприща пастырского служения и его вечное основание — всепоглощающую любовь к Богу.

Мог ли апостол Пётр, всю жизнь оплакивавший своё отречение, распятый по его собственной просьбе вниз головой, забыть перед смертью об этих словах и клятве любви ко Господу и пастве? А как умирал чеховский епископ Пётр? Жила ли в нём в такой всеобъемлющей силе — по Первой Заповеди — любовь к своему Творцу?

2012