Читаем Лидина гарь полностью

— Юрья, ты бы лег возле Вербы, так теплее. Подремли чуток. А проснешься — картошка уж будет готова, позавтракаем — и айда домой. Поспи, а то будешь клевать на уроках.

Я привалился на попону к Вербе, Тимоха заботливо накрыл нас. Стало тепло, блаженные потоки хлынули по ногам, по спине, ударили в голову, и глаза сами тут же закрылись.

Сквозь сон я слышал, как вернулись ребята и Петька рассказывал Тимохе: «Орлик и Пальма все на том же месте стоят, и нежатся, и чистятся, как влюбленные куропатки…» — «Начальники любятся, и лошади их любятся», — рассмеялся Тимоха.

Проснулся я неожиданно — замерзла спина. И спросонья потрогал рукой — Вербы рядом не было.

— Убежала твоя подружка, — Тимоха стащил с меня попону, — вон прыгает, солнцу радуется. Вставай, картошка стынет.

Петька и Ленька сидели уже с измазанными ртами, довольные, раскатывая в руках картошины.

— Юрья, глотни-ка водички свежей, — хлопотал Тимоха, — и принимайся.

Из тлеющего пепла он вытащил несколько картошин и бросил мне на попону. Обжигаясь, я принялся снимать запеченную кожуру и легонько надкусил дышащую благовонным жаром и здоровьем картошину.

— Тимоха, а Шванёв все-таки проклял вас за это собрание в церкви?

— Кто это тебе сказал, Ленька?

— Люди говорят, потому вы все трое — ранние, закоренелые вдовцы, а у тебя с Селивёрстом Павловичем и детей даже нет.

— Ну, отец-то твой не вдовец, и детей у вас — семеро по лавкам, он ведь с нами был от начала до конца.

— Так его по навету посадили. Тоже проклятие…

— Чей навет на Семена Никитича был, мы знаем, едёна нать. Еще когда его арестовали, Селивёрст и Егор в Лешуконское ездили, хлопотали. И у друзей своих разузнали, чьими «хлопотами» Семена Никитича в тюрьму запрятали.

— Чьими же?

— Неужто не слыхал? Мать не говорила? — Тимоха удивленно на него посмотрел.

— Не слыхал.

— То-то ты и не ждешь подвоха от Евдокимихи. Ну, смотрите, расскажу, — и погрозил нам своим тощеньким узловатым кулачком. — Только ни-ни, язык на замке держите, тришкин вам кафтан. Может, еще и не положено вам знать такие дела, может, рано вам открывать простую вещь, что в белом свете есть серое, а возможно, и черное, то есть всякие-разные цвета. А вы пока, ребятушки, видите лишь белый и живете, не печалясь до поры до времени, а когда узнаете, что белый-то имеет и то, и это, и пятое, и десятое, жизнь покажется вам сущим адом. Да если еще характер ваш не больно ляжет на эту расцветку, ну, тогда лиха хватите.

— Ничего-то ты, Тимоха, попросту не скажешь, — Ленька рассердился, — мы что — дети, если наравне со взрослыми работаем?

— Верно, не дети, если детства-то у вас не бывало, — согласился Тимоха. — Так вот наша нынешняя Старопова, которую народ обзывает Евдокимихой, стало быть, лет восемь назад была заметной барышней, а на лицо так и просто недурна… У мужского пола интерес имела. К тому же, по первому впечатлению, скромна, слова лишнего не обронит, все к месту, все личит. По молодости ведь и урод не урод, все спрятано да скрашено. Работала она в райцентре, в Лешуконском, в исполкоме, инспектором в управлении колхозами. Да и приехала к нам с проверкой — как к посевной готовимся. Но баба будь хоть генералом, у нее на первом месте одна забота — дамская слабость. С начальственных позиций она все мужика себе приглядывает…

А у нас как тогда было? Селивёрст уж мельником работал, от дел общественных отошел, коммуну, а потом и колхоз он начинал, а когда успехи наши в новую мельницу уперлись, он взял эту заботу на себя. Мельницу с соседями артельно строили, он еще председательствовал, но уж прихварывать стал, опять нервы вразнос пошли. И мужики сообща присоветовали отдохнуть. Вот он на мельнице-то и осел. Колхоз вел Егор, а уж его, вернувшись с фронта по инвалидности, в сорок третьем сменил фронтовик Еремей Васильевич, дружок мой сердечный. А дальше вы знаете, Ляпунов — мужик, конечно, неплохой, и даже городское происхождение ему не помеха. Мог бы в наше крестьянское дело влезть. Но с бабьего стремени все смотрит, и дело портит пуховая подушка да теплый бабий живот. Ох, до чего она проворна с мужиками, как бывалая солдатка, ведающая, в ком больше сласти.

— Нет, Тимоха, тебя могила исправит, — рассмеялся Петька, — опять увел. Мы и сами видим, за чью юбку держится Ляпунов.

— Верно, детки, видите, верно.

— Ты учти, Тимоха, еще час, и ехать надо, — забеспокоился Ленька, — солнце, смотри, где!

— Ладно-ладно, — согласился добродушно Тимоха, — потороплюсь. Ну, стало быть, что, приехала эта барышня к нам проверять. Туда нос сунула, сюда. А сама, эдак исподволь, к Семену льнет, тихо, деликатно, но больно прилипчиво. Мужик он видный, усы, лицо холеное, бледно-белое и русское, никаких примесей, стать благородная, рослый, поджарый. Словом, красавец. Ты вот, Ленька, видно, в мать, мягковат телом-то, не в отцовскую породу.

— Зато характер отца, мать говорит.

— Ну и ладно, характер-то у него стойкий.

— Опять же, урода вряд ли бы взяли царя охранять.