Читаем Лидина гарь полностью

В такой обстановке трудно было не сродниться, не сблизиться, и Егор понимал это, хотя собирался сказать Селивёрсту о Лиде, но опять отложил, решив: «У Наденьки беда, ей помогать надо, прав, пожалуй, Селивёрст». Да к тому же так вышло само собой, помимо их воли, что Наденька приехала в полк как жена Селивёрста, а лишь потом как врач полковой. Егор это воспринял как все, деться некуда было.

Когда белых оттеснили, Егор и Селивёрст, не считая себя людьми военными, попросили уволить их в запас.

В конце марта 1921 года приехали они снова в Москву. Поселились в доме на Грохольском. Квартира Клочковых была большая, в несколько комнат, но жила в ней теперь лишь мать Наденьки, больная, рано состарившаяся женщина, тяжело переживавшая смерть мужа.

Хотя между собой они никогда не обсуждали, поедет ли Селивёрст в Лышегорье, Егор понимал, что вряд ли поедет… И стал готовиться к отъезду один. Но, поразмыслив, решил ехать погодя. Он и сам не мог бы четко объяснить, почему так решил, то ли от дома отвык за эти годы, то ли к другу уж настолько прикипел, что не мог его сразу оставить, то ли что-то подсознательно удерживало его здесь, и он еще не освободился до конца от этого чувства, а может, не хотелось ему пока лезть в весеннее половодье. Словом, что-то взяло в нем верх, и он сказал Наденьке и Селивёрсту, что намерен, если они не возражают, пожить у них до сухих весенних дорог на Севере.

Они с легким сердцем и нескрываемой радостью одобрили его решение. Селивёрст к тому времени начал работать в Наркомате продовольствия и пригласил туда же Егора, а Наденька вернулась в университет.

Так тихо, спокойно, без особых волнений больше месяца прошло. А как только май середину перевалил, Егор, не дожидаясь большого тепла и устоявшихся дорог, засобирался в Лышегорье.

— Поеду, не держите и не уговаривайте, — больно спешно засуетился он. — То ли от весны, то ли от переживаний что-то творится со мной совсем дикое, — объяснил Егор Селивёрсту. — И сны беспокойные идут. Веришь ли, каждую ночь снятся мне дети, и оба мертвые. Лежат в маленьких гробиках на большом столе один к одному и Викентий, и Ульяша. Лиц-то их совсем не вижу, расплылось все. А бабушка моя, покойница ведь давно, будто живая шепчет на ухо: «Егорушка, не майся, бог прибрал твоих уродцев. Ведь столько лет воюешь, а они так и не выросли, карликами остались. Ну и то хорошо, что бог милостив. Можно ли уродцем-то на народе жить, всю жизнь хулу и насмешки терпеть. А я их, деток-то твоих, люблю и жалею. Но ведь и я уже не жилец, уйду скоро, и тебя нет. На кого же я их оставлю, уродцев родненьких… Вот я их и порешила, сама в одну ночь освободила их от этой кромешной людской несправедливости. Я ведь уж теперь старая, неподсудная. Восемьдесят мне минуло. Какой с меня спрос. А тебе, Егорушка, все облегчение. Ради тебя сделала. Можно ли тебе, после стольких-то бед, еще остатки жизни своей на уродцев тратить, когда и со здоровыми-то жить тяжело». Веришь ли, голос ее слышу, а саму-то не вижу, только гробики в ряд, да Татьяна моя, косматая, волосы распущенные, зареванная, стонет, вокруг стола мечется, на гробики бросается, обхватить их хочет. Страх божий, да и только. Ну и сон, лекрень его возьми, проснулся весь в поту от страха. Неужель, думаю, такое случилось. А сердце ломит, бьется, будто выскочить из меня хочет. Спасу никакого нет. Не сердись, Селивёрст, поеду. Не могу я тут больше спать в чистых постелях, ну их к шутам, и всю эту жизнь городскую, нескладную, суетную… Ты уж живи тут. А я хоть пешком, да все ближе к дому.

Сам постанывал, будто не сон видел, а получил известие о случившейся беде, и мысли свои беспокойные теперь развивал, пытаясь умом охватить все возможное, что жизнь без него уготовить могла в деревне.

— А если Прокопий-то неправду пишет, меня бережет? Да и писем-то уж сколько мы не получали, давно, года два, поди… Срок большой. Может, и правда, нет в живых моих ребятушек. А болезней сколько разных да смертных было. Одна испанка вон как косила, спасу не было, а война, нехватка… Нет, поеду, я здесь покоя не найду. А сны, они как мысли сердца, как предостережение о будущем, чтоб я был готов душой ко всему, ко всем страданиям. Так всегда велось. У человека предостережение, оповещение о беде чаще всего во сне является. Торопиться надо, никогда прежде я такой страшноты во сне не видал, торопиться надо, — скороговоркой повторял он. И как-то разом весь сник, ходил по комнате совсем подавленный.

Селивёрст и Наденька отговаривать его не стали, а молчание их и тихое сочувствие он принял как согласие и утешение. Торопливо рассчитался на работе, оформил бумаги деловые и уж ни о чем не думал, как только о доме. Видно, потому и не замечал поначалу ничего вокруг, и не сразу заметил, какая перемена в эти дни произошла с Селивёрстом. Потом, вспоминая отъезд из Москвы, всякий раз бранил себя за легкодумность, с которой сманил он Селивёрста, хотя, конечно, сделал это без намеренного умысла, а, скорее, по простоте душевной, из сочувствия к глубокой печали друга своего.