Читаем Лидина гарь полностью

Но Егор промолчал, не уверенный еще, надо ли его продолжать. И оба они опять затихли, глядя на отплывших к противоположному берегу лебедей.

— Скажи, а «медведушка» так же думает, как ты, тоже рвется в деревню, домой?

— Не знаю, поняла или не поняла, но, поскольку вижу, что к Селивёрсту ты всей душой, скажу тебе: он такой мужик… — и, помолчав, но так и не подыскав нужного слова, заключил: — Мужик-стихия! Ему во всем простор нужен, воля. Понимаешь? — сказал он, удовлетворенный, что словцо-то попалось ему хорошее, мудреное.

— Нет, не понимаю — как это стихия? — холодно, совсем отчужденно ответила Наденька.

— Стихия — это, стало быть, воля, когда человек сам себе принадлежит. А в городе Селивёрст уж не будет таким, разве тут есть воля…

— Как не будет?! Почему же?! — удивилась Наденька.

— Есть деревенские мужики, которых город словно преображает, они сразу же как рыба в воде жить в нем начинают, словно тут родились и выросли. И ничего, никакой тоски-печали у них по вольной волюшке. Я знаю, лышегорские мужики каждую зиму ходят в Питер на заработки, и бывают такие среди них, что и не возвращаются. Я ведь вижу, что тебе в нем нравится. Он как дуб могучий на большом ветру — стоит и не гнется, лишь листва шумит да волнуется. А Селивёрст, если он останется в Москве, возле тебя, уж таким не будет, нет. Не с руки тут ему, не с руки. А если станет не люб телом, не приделаешь и делом, так это бывает…

Но слова он произносил совсем не те, неубедительные, и это огорчало Егора. Он чувствовал, что они не раскрывают его тревоги, не доходят до сердца Наденьки.

— А что значит, «таким или не таким»?! — Наденька выдохнула облегченно, поняв наконец, что угрозы серьезной нет в его словах. — В наше время, когда все в людях ломается, все обесценивается, кто может сказать: какими мы будем. Да, в городе крестьян хватает. А вы?! Кто скажет, кто вы?! Да в вас деревенского ничего нет, а Селивёрст — так просто интеллигент-разночинец. А к тому же и могуч. Ему все по плечу, ты прав, Егорушка. Все… — и улыбнулась, счастливая и довольная. Теперь она была уверена, что все это Егор говорил по собственному разумению.

«Человек ко всему может привыкнуть, — думала она про себя. — Было б только желание. А если оно у Селивёрста будет, то о чем печалиться? И все остальное придет».

— Ты, Егорушка, от жизни отстал. — Она улыбнулась и легонько потрепала его за ухо.

— Как отстал?

— А вот так, — и опять совсем девчоночье, юное и озорное мелькнуло в ее лице. — Папа говорит, что очень скоро все люди будут жить в городах, даже в больших городах, а деревня отомрет за ненадобностью. Так что вы класс вымирающий, спасать вас надо.

— Ну уж и отомрет, — обиделся Егор. — Папенька твой еще и…

— Не договаривай, плохо ты к нему относишься, с большим недоверием. Но я и сама читала книги по экономике, в Соединенных Штатах город становится основным жилищем людей. Вот это прогресс!

— Ну, Америка и пусть живет по-американски. Мы-то — русские! — Егор явно сердился. Ему не нравилось все, что принижало, как ему казалось, Россию и русских. — Россия без деревни — как плотник без топора. В русской деревне, Наденька, все: хлеб, песня, ум, краса девичья, сила мужицкая и дух здоровый, вот так. Россия проросла на деревне, так ей и стоять.

— Уж только ли на деревне. Русь начиналась с городов, да еще каких — Киев, Новгород, Псков. Но это времена давние. А революция? Дело людей опять же городских. — Она его поддразнивала. — Как же тут одно соединить с другим?

— Ну, многие из них — те же крестьяне, только в городе малость пожили, а солдаты — те совсем одни крестьяне. А как было в давности, кто ведает?

— Было-было, Егорушка, в давности, не сомневайся. К тому и возвращаемся, большие города — и вокруг их посады. Крестьяне к городу тянутся, и вашему Лышегорью уж век недолгий.

— Мы с Селивёрстом свой век доживем деревенскими, а может, еще и правнуки наши, несмотря на твои угрозы, жить будут в Лышегорье, — оборвал он ее сердито и слишком резко.

— Не пойму я что-то тебя, Егорушка, — недоумевала Наденька, — чего ты так за деревню держишься?

«Да чего бы мне и не держаться, — подумал про себя Егор. — Ведь пока есть город и деревня, так есть и разница между деревенскими и городскими, что тут не понимать. Хотя ей-то откуда про то знать. Она городская от рождения. Ей и свет в окошке — город. Она-то думает, что именно он все взял — и ум, и душу, и жизнь лучшую, совсем отличную от нашей. Нет, девушка милая, душу он пока не взял, не осилил, а значит, пока не осилил главного в жизни человеческой. И когда осилит? Может, никогда…»

И улыбнулся широко своему неожиданному открытию.

— Ты что же мне не отвечаешь, Егорушка? — обиделась Наденька. — Я вот хочу понять, чем же он досадил тебе, этот город?