Читаем Лидина гарь полностью

Он припал к плечу Ульяны Петровны, желая выразить чувства свои, как положено сыну.

— Ну вот и встретились, привел господь и нас к счастливому часу. Пойдем в избу, сынок, пойдем, вот и хорошо, что жив-здоров, теперь все вместе и заживем ладно да складно, — приговаривала Ульяна Петровна, мягко поглаживая его ладонью по спине.

А ему все это было чудно́ слышать, он дивился всему происходящему с ним.

В избе он не сразу заметил, что в комнате еще кто-то есть. А когда огляделся, то удивился еще больше. Справа, возле стенки, сидели Наденька и Лида на лавке. Обе ему кивнули тепло и приветливо и опять разговором занялись. Он попытался вслушаться в их речь. «О чем же они могут говорить?! И откуда они друг друга знают? Вот диво! Может, Наденька раньше меня сюда приехала и успела со всеми познакомиться? Но как они ладно сидят, как близкие подруги, что же это на свете делается? Может, сон все это, привидение? Какой же сон, если они со мной разговаривают?»

И Ульяна Петровна опять позвала его. «Нет, не ошибся я. Все живые». Предложила умыться ему с дороги.

Пока он вытирался, прихорашивался, Ульяна Петровна о чем-то с Лидой и Наденькой разговаривала. И так хорошо им всем было, и так ласково они друг другу улыбались, и все такие красивые, молодые.

Но особенно хороша и красива была Лида. Волосы белые в косу уложены, на голове красный платок, глаза синевой полны, и родинка на подбородке, в которую Селивёрст больше всего любил целовать ее. А под стать Лиде, и даже ничуть ей не уступала в красоте и молодости мамушка его, Ульяна Петровна. Он находил, что у него в лице есть сходство с ней, особенно когда она мягко и сосредоточенно глядела, слушая кого-то… А душевная, светлая улыбка Наденьки столь охорашивала ее лицо, что казалось, милей и добрей нет человека во всем белом свете.

И хорошо было Селивёрсту сидеть с ними за одним столом, вести тихий, неспешный разговор, наслаждаться покоем душевным и любоваться каждой из них, испытывая величайшую радость, что женщины эти связаны с ним родством и любовью.

— Селивёрстушка, вот и Дмитрий Иванович, — необычно громко и торжественно сказала Елена Петровна, пропуская вперед гостя. — Писали мы тебе о нем. В прежние времена он в ссылке у нас был…

Селивёрст глянул на него с интересом. Впечатление производили непомерная худоба Шенберева и небывалый рост. А лицом он был совершенно неприметный, неяркий, и волосы, и брови, и ресницы, и усы серо-русоватого цвета, когда седина уже стойко забивает все остальные оттенки. Но улыбка была приятная, глубокая и отражалась теплом в глазах. «Должно быть, человек добрый, сердечный», — подумал Селивёрст.

И легко шагнул навстречу Шенбереву. Они крепко пожали друг другу руки.

Снова все сели к столу, и разговор перешел к земельным наделам, которыми, как оказалось, занимался теперь уже командированный Шенберев.

— Откуда столько земли возьмется, чтобы у каждой семьи своя большая пашня была? — усомнился Селивёрст.

— Вырубки леса будем вести, расчищать, туда, за Кокуй пойдем, за Васькин Лоб. Земли хватит всем, но поработать придется, — ответил тихо Шенберев. — Если этого не сделать, то всем можно нарезать лишь лоскутки. С лоскутков новое, революционное дело не начинается. Революции простор нужен.

— У нас ведь не донские степи! — улыбнулся Селивёрст. — Всегда лоскуты делили. А что за Кокуем? Холмистая местность. Камни — на возвышенности, болотина — в низине. Руки оставишь, прежде чем эту землю сохой разрежешь.

— Ну а как иначе? — Шенберев в упор, пристально, посмотрел на Селивёрста. — Как? Предложите!

— Как хозяйствовали, так и дальше будем, — Селивёрсту не нравилось, что Шенберев уже как бы все решил за лышегорцев, — пашни Михея-лавочника, Тихона Бозуря поделим, отдадим их малоземельным. А большинство у нас имеют наделы, может, только не все земли хорошие. Здесь помещиков и прежде не было. Остатки русской вольницы.

Гордо сказал Селивёрст, желая внушить Шенбереву исключительность положения северян.

— Верно-верно, — вполне миролюбиво кивнул Дмитрий Иванович, — только вопрос о земле и на Севере начало начал всей жизни, а в России в целом — тем более. Как пойдет дело на земле, такова будет судьба революции. Нас, большевиков, враги еще много-много раз будут проверять именно отношением к земле, еще много раз будут пытаться поссорить нас с крестьянством, как это было в гражданскую войну. Земли надо дать крестьянину столько, чтобы она могла кормить большую семью его и государство, и кормить сытно. Россия — страна отсталая и в массе своей голодная. А голодных всегда легко повернуть на неверный путь распрей, вражды, междоусобиц. Справедливое землепользование укрепит наши позиции, убедит людей в искренности и долговечности наших идей.

— Все это, конечно, так. Но если мы начнем с вырубок и расчисток, до сытного пирога далеко. Каждой семье отдельно поднять свою пашню тяжело, это если только вместе, всей деревней — тогда еще… И то не уверен, что много земли возьмем.

— Если не возьмем, Селивёрст Павлович, не выстоять нашей революции, — уверенно сказал Шенберев. — Поверьте мне, не выстоять…