Читаем Лидина гарь полностью

Егор уже в который раз за вечер ругнул себя за торопливость, но был доволен, что настроена она открыто и решительно.

Он проводил ее домой в Грохольский переулок, а вернувшись, о разговоре с Наденькой Селивёрсту ничего не сказал. И тут-то его осенило: «Что же я о Лиде не спросил, говорил ли он о ней. Но, собственно, мое ли это дело? Да и вряд ли Селивёрст станет таиться? Наверное, уж давно рассказал, а как же иначе».

Ночью ему не спалось, он ворочался и постоянно в мыслях своих возвращался к разговору с Наденькой, но не испытывал никакого удовлетворения, более того, какой-то неприятный осадок лег на душу и надсадно тревожил, беспокоил его. Отыскивая причины неудовлетворения, он все больше приходил к выводу, что ненароком поторопился, наговорил глупостей, и даже оскорбительных для Наденьки, как теперь казалось ему. Ведь очевидно, что у Наденьки с Селивёрстом много еще неясного им самим, несказанного друг другу. А оттого и неизвестно еще, как и куда все повернется. Лучше бы домой поехать, вот было бы к добру. И решил про себя, что завтра же и поговорит с Селивёрстом. «Поедем-ка мы в Лышегорье, а то, не ровен час, и действительно уговорит его Наденька остаться. А надо ли? Сомнительно».

Но и у Наденьки разговор этот вызвал чувство неясной тревоги за Селивёрста и свои отношения с ним, чувство, которое уже никогда ее не покидало.

Утром следующего дня Егор примерился было поговорить с Селивёрстом, но что-то помешало ему. Скорее, он не был уверен, что Селивёрст одобрит его, и решил отложить неприятный разговор до вечера, а днем-то события развернулись так, что и разговор его с Наденькой как бы потерял смысл. Они узнали, что Мурманск занят интервентами, а английские корабли уже вошли в горло Белого моря, и Лышегорье оказалось в тылу врага.

А буквально, может, через неделю или две отряд рабочей дружины, в котором они вели боевую подготовку, по призыву Московского городского комитета партии в полном составе добровольно вступил в ряды Красной Армии. Мятежом чехословацкого корпуса началась гражданская война на Востоке. Полки из московских рабочих двинулись на фронт. Егор и Селивёрст были назначены командирами рот. Так выезд в Лышегорье они снова отложили до лучших дней.

Несколько месяцев они колесили с боями в заволжской степи, а к осени спустились к Царицыну. Селивёрста уже назначили командиром полка, начальником штаба у него был Егор.

А под Царицын к ним приехала и Наденька.

Оказалось, отец ее был одним из руководителей контрреволюционного заговора. А когда осенью 1918 года начались аресты, он, не дожидаясь чекистов, застрелился дома, в кабинете. Тогда, опять же, у Егора и возникла мысль: а не позвать ли Наденьку на фронт — очень уж отчаянные письма она слала Селивёрсту… Тот переживал, не находя выхода из создавшегося положения. Егор, думая о смерти Клочкова, в мыслях все возвращался к их разговору об Аввакуме: «Вот жизнь все и разрешила… Аввакум как был, так и есть совесть народная, боль огненная… Эх, себялюбцы, они еще народ вздумали учить. Слабы духом и телом, куда им против Аввакума. Только и могут, руки на себя наложить в час расплаты…»

А поразмыслив, он ощутил беспокойство, горько ему стало, что не попытались они с Селивёрстом разубедить тогда Клочкова, сказать ему все, что они сами думали о Новой России, как ее представляли, на что надеялись. «А если бы доверился?! И жил-поживал… Нехорошо получилось. Обиделись. А человек погиб…»

И Егор с еще большей энергией и настойчивостью взялся за хлопоты, пошел к начальству, объяснил про поддержку Наденькой революции, про разговор об Аввакуме рассказал и своего добился. Хотя командир дивизии так и не понял, при чем тут протопоп Аввакум, о котором он, донской казак, лишь краем уха слышал. Но душевное сочувствие Селивёрста и Егора одобрил, поддержал их и дал свое начальственное согласие.

Получив разрешение, Селивёрст телеграфировал в Москву Наденьке. Она приехала, оставив университет, приехала печальная, подавленная, озлобленная. Но скоро лицо ее посветлело, и прежняя ровность появилась в походке, легкость — в разговоре, мягкость — в голосе.

Егор к тому времени уже выспросил у Селивёрста, знает ли Наденька о Лиде. Тот сказал, что объяснились они между собой давно, еще в дни памятного сенокоса на Припяти. Он все рассказал ей о своей жизни в Лышегорье, не утаив и о любви своей пылкой к молодой жене, которую оставил в родной деревне…

Война нещадно крутила их в бешеном водовороте смертей, атак, отступлений и наступлений. Полк, которым командовал Селивёрст, воевал трудно, с большими потерями. Жизнь их нередко была в руках невероятного чуда, уберегавшего от неминуемой гибели, когда, казалось, в глазах уже вожделенно плясал огонь смерти.