«Вот как виноват я, ой как виноват, — убивался теперь Егор. — Чего меня дернуло за язык, чего я его потащил с собой. Так бы отписал ему, что нет, мол де, Лиды на свете… Тихо и спокойно принял бы он эту весть, попечалился, да с тем и успокоился, никаких бы болезней не было, переживаний и расстройств. А ежели он и впрямь не захочет возвращаться? Нет-нет, мысль эта шальная, ехать ему надо…» А у самого на сердце будто камень лег от недобрых предчувствий.

4

Трудно сказать, как бы на самом деле поступил Селивёрст, чтобы он выбрал в конце концов — Москву или Лышегорье, если бы не всесильные обстоятельства, во власти которых мы все нередко оказываемся, но, оправдываясь перед собой, не желая согласиться с этой властью, называем их велением судьбы. Нечто подобное произошло и с Селивёрстом, но произошло не враз, что как-то бы могло стеснить его своей неожиданной необходимостью, а свершалось исподволь, в естественной смене дней, когда его собственные чувства и мысли творили будущее его…

Измаявшись от бессонницы, от тяжелых мыслей, которые не покидали его все эти дни, Селивёрст решил почитать занятную книгу Сахарова. Но вдруг раздумал, встал с постели и босой вышел в сенцы. Захотелось прямо из ведра выпить свежей воды. Он пригубил край и долго, ненасытно пил. Вода была из Домашнего ручья, родниковая, говорили, что когда-то молния ударила в землю в Белой Едоме и пробила ключ, глубоко, видно, взяла, вода была удивительно вкусная и даже в сенцах долго хранила обжигающую прохладу земных глубин.

— Вот и полегчало, своя-то вода и силы полнит, — сказал он, удовлетворенно откинувшись от ведра. — Пора обо всем подумать всерьез. Решать надо.

Ложиться в постель ему не хотелось, и он стал ходить по комнате. Потом опять перечитал письмо о смерти Шенберева, о его любви к Лиде. Перечитал и словно больно уколол себя, так заживо оно задело. Встал. И опять ходил по комнате из угла в угол, возвращаясь к одним и тем же мыслям — о Лиде, о Шенбереве, о Наденьке, о Лышегорье, о жизни своей будущей.

Но так ничего не придумав, собрался лечь в постель, почувствовав слабость. А перед тем как лечь, выглянул в окно. Он еще с детства любил смотреть в ночное небо, сплошь усеянное крупными яркими светлячками. И сразу вспомнились ему июльские сенокосы на Нобе, сновидения на душистых стогах, куда частенько забирался он теплыми ночами, чтоб быть поближе к звездам…

Он давно заметил, что мигающая жизнь далеких миров чувственно близка ему. Какое бы беспокойство ни охватывало его днем, стоило ему вечером остаться наедине со звездами, как приходило успокоение. И всякий раз, устремляясь глазами туда, в бездну неба, он отыскивал свое созвездие.

Еще когда он был мальчиком, Елена Петровна рассказывала, что в роду их велось от поколения к поколению загадывать исполнение желаний по верхней звезде Ориона. И мать его, Ульяна Петровна, вконец измаявшись от ревности и побоев мужа, загадала по Ориону — долго ли она еще будет жить да маяться.

И вечером стала ждать появления верхней звезды. Но небо в ту ночь совсем не вызвездилось, было темное и тяжелое, как вода в глубоком колодце. А следующий вечер был лунный и ясный, звезды мерцали мягко, вселяя покой и надежду, но лишь верхняя звезда Ориона словно запоздала к лунному часу и не появилась ночью.

Утром Ульяна Петровна, сокрушаясь, что уж не жить ей на белом свете, рассказала об этом сестре своей. А через два дня ее действительно не стало. Когда Селивёрст подрос, тетушка Елена Петровна поведала ему печальную историю смерти матери и наказала верить в волю верхней звезды Ориона.

Выглянув в окно, Селивёрст прежде всего посмотрел в сторону Ориона, но звездный час еще не пришел, небо было красновато-светлым.

— Ну и подождем, подождем, что нам скажет верхняя звезда Ориона, — неожиданное желание погадать позабавило его. — А чего бы и нет? Поглядим, какой совет даст родовая звезда…

И опять улыбнулся своей забаве, однако твердо решил ждать, когда взойдет звездное небо. А пока привалился на кровать, ему и отсюда было видно через окно то место, где должен был появиться Орион, да и незаметно для себя безмятежно уснул. И сон был странный, полный событий и происшествий совершенно невероятных, ранее с ним не случавшихся.

Будто бы сразу после гражданской войны он один, без Егорушки (про себя даже удивился этому), приехал в Лышегорье. И у дома, в котором жили они с тетушкой Еленой Петровной, его встречает молодая женщина, совсем ему незнакомая, и приветливо улыбается, вытянув вперед руки и ожидая, когда он ее обнимет. А он понять никак не может, кто бы это мог быть, и от неловкости даже шаг замедлил, надеясь хоть в последнюю минуту вспомнить и опознать.

— Ты что, сынок, мамушку не признал? — кричит ему с крыльца Елена Петровна. — Да это же она, мамушка твоя, голубушка наша, Ульяна Петровна. Что же ты не узнал-то ее, господи-беда.

«Почему же она такая молодая? — подумал Селивёрст. — Ведь, пожалуй, одних лет со мной будет. Вот странно. Но раз тетушка говорит, что мать, так, наверное, и есть».