Читаем Лидина гарь полностью

— Вот видишь, все они нам сочувствуют. А кто болью народной болеть будет? Оттого и свысока на нас посматривают. Честолюбивы больно и на слова легки. Высоким именем народа хотят свои делишки обделать…

— Ну, хорошо-хорошо, ты, как Селивёрст, с вами лучше не спорить, а то еще стукнете в запальчивости. — Она звонко и добродушно рассмеялась. — Оставим, Егорушка, оставим это. Я ссориться не хочу. Ты лучше скажи, отчего у тебя душа болит? Может, я утешу тебя.

— А ты всерьез? — встрепенулся Егор.

— Почему не всерьез — всерьез. Расскажи, утешу.

— Домой надо ехать, домой.

И посмотрел на нее внимательно, как она отнесется к его словам. Но и тени не легло на ее лицо, она все так же сосредоточенно глядела на него и ждала, что он скажет дальше. «Что это я на нее напустился? — раздосадовался Егор. — Ей ли думать о равной жизни с народом, зачем мы ей? Эка незадача. Она — девица, мила, хороша. Но, видно, добра и сердцем привязчива. А так чего бы она к Селивёрсту привязалась такой мукой сердечной. Ясно, не умом она выбор сделала…» И посочувствовал ей всей душой как человеку заблудшему в сгустившихся сумерках жизни и не отыскавшему свои понятия о сложностях ее.

— Так что же ты замолчал, Егорушка?

Но мысль его была занята Наденькой, и он никак не мог с прежней страстью говорить о своем наболевшем. И начал медленно, выбирая отдельные слова:

— Да-а-а… Вот я и думаю, если землю нам, крестьянам, дали в безвозмездное пользование, то что это?! А? Это, по-моему, паши, сей, хозяйство веди, детей корми, чтоб все сыты-здоровы были, работай во все руки. А уж работать-то мы, крестьяне, умеем, сама видела и в Перхушкове, и на сенокосе у Припяти, помнишь?

— Помню-помню, — растягивая слова, согласилась она, словно догадывалась, к чему он клонит.

— И работать будем, Наденька, в свое великое удовольствие, чуешь, удовольствие! Но ты городская…

— И что же?!

— Ты это, — он запнулся, волнуясь, — ну, это, лекрень его возьми. Вот Селивёрст — мастак все объяснить-разъяснить, слово у него ловкое, умелое, и представил бы он тебе все мягко и понятно. А я уж напрямик, как есть…

— А «лекрень» — это что такое? — улыбнулась Наденька, с ехидцей посмотрев на Егора.

— Это такая лышегорская прибавка в горячем разговоре. Вот вы в городе, скажем, почаще какое-нибудь резкое словцо, ну, скажем, «черт» говорите, а у нас мужики — «лекрень» или «леший»… Старое слово. Ну да не о том я, Наденька…

Он замедлил шаг, повернулся лицом к ней, приостановив ее тоже на мгновение, и тихо, проникновенно сказал:

— Душу мою от тоски несусветной распирает, поработать на своей землице хочется, — и от нетерпения так сцепил пальцы, что они хрустнули от напряжения. — Тебе такая тоска незнакома… — С досады, что он не может все ясно и толково объяснить, рассказать ей о своих переживаниях душевных, сердито махнул рукой и умолк.

— Ну почему, Егорушка? — она обиженно выставила губы.

— Ты городская, чувство земли, да еще такое, до жгучей сердечной боли, так что душа в комок сжимается, тебе незнакомо. Посочувствовать нашим переживаниям, верю, ты можешь, сердце у тебя чуткое, на чужую боль отзывчивое.

— К чему ты это, Егорушка?

— Да истосковались мы с Селивёрстом по земле, по работе, не чаем, когда до дому доберемся.

И выдохнул протяжно, будто всю тяжесть душевную разом хотел превозмочь.

— Вот о чем боль твоя, — она нетерпеливо прикусывала нижнюю губу и смотрела мимо него на пруд, — разлучить меня с ним собрался…

И пошла к легкому, ажурному диванчику, но не села, а остановилась у самой кромки воды. Егор остался у нее за спиной, поглядывая на середину пруда, где белые лебеди неторопливо кружились возле деревянного островка. Они подныривали под него, упираясь в воздух взметнувшимися вверх широкопалыми лапами. А притомившись в резвости своей, по очереди поднимались на настил островка к кормушке и, уткнувшись в корытце, жадно выбирали пищу, потом плоским красным клювом беспечно чистили перья, разглаживая их усердно до матового блеска.

Егор не без интереса смотрел на размеренно сытую, беззаботно отрешенную от этого полуголодного мира жизнь лебедей, и перед глазами его явилась совсем неожиданная картина лышегорской весенней охоты на Визеньге, когда с неба, как густой черный снег, падают хлопьями, легко прирастая к озерной глади, гуси, вернувшиеся с юга, и устало бьют по воде крыльями, поднимая фонтаны брызг. Ему почудилось, будто слышит он радостный многоголосый клекот их: они снова дома, на родном озере, на родной воде. И говор их радостный захватил его, он слушал его с щемящим волнением, словно вместе с ними только что с неба опустился, отмахав крыльями десятки тысяч километров.

— Фу-ты, до чего ж тоска по дому может довести, — несдержанно чертыхнулся он.

— Может, посидим, Егорушка, — неожиданно окликнула его Наденька.

— Посидим, хорошо тут, — и тоже подошел к ажурному диванчику. — Возле воды всегда приятно, и глазу легко, ничто его не держит — скользит, плутает по воде.

— Хорошо, а говоришь «тоскливо», что же так?

Наденька, видно, хотела вернуться к разговору, столь резко оборвавшемуся.