Читаем Легкий аллюр полностью

Я не одна. Со мной толстяк. Он говорит со мной, а я слушаю. Комната крошечная, но толстяку много места не требуется: ему хватает кассеты и магнитофона. Толстяк – это Бах. Иоганн Себастьян. Я вечно переименовываю тех, кто что-нибудь мне дает, а толстяк в мои лучшие годы дал мне очень многое. Вы видели портрет Баха? Живот такой круглый, что наводит на мысли о беременной кошке. Должно быть, душа его брала пример с тела. Душа была такой же огромной, как и его живот, который вместил бы тысячи котят, за свою жизнь толстяк произвел на свет тысячи нот. Потребность создавать – свойство души, точно так же, как потребность есть – свойство тела. Душа – это голод. Со временем я научилась различать два типа творцов – только два, других не бывает: творцы тонкие и творцы толстые. Те, которые идут путем сокращения, утоньшения, легких прикосновений: Джакометти, Паскаль, Сезанн. И те, чей выбор – наращивание, утолщение, неутолимый голод: Монтень, Пикассо. И вот еще он – Бах – толстый-толстый-нот-объелся. Если я и предпочитаю его музыку всей прочей, то лишь потому, что она освобождена от сантиментов. Никакой скорби, сожалений и меланхолии: лишь математика нот, точная, как тиканье часового механизма.

Как жизнь, которая мерно направляется к выходу.

Мама начинает превращаться. Сначала я ничего не замечаю, разве что ее щеки еще вчера были молочного цвета, как луна, а сегодня – розовые, словно персики. Потом меняется взгляд: мама весь день моргает, будто что-то попало в глаза, и в них мелькает непонятная искорка, жаркий уголек, вроде того, который появляется, когда ждешь Рождества или когда выпьешь на ярмарке игристого вина.

Моя комната в фургоне – это что-то вроде ниши над кабиной грузовика. По вечерам после обряда посещения волка я забираюсь в постель и через овальное окошко, совсем крошечное, вырезанное в крыше фургона, смотрю в летнее небо. Я знаю названия звезд. И сколько им лет – тоже знаю. Когда клоун рассказывал мне об их возрасте, я почти не удивилась: звезды такие веселые, какими бывают только очень старые дамы. Я подолгу смотрю на них, пока не отяжелеют веки. Чем дольше наблюдаю за ними, тем ярче они сверкают – ведут себя, как и подобает кокеткам. Поэтому и в прибывающей красоте звезды-мамы я не вижу ничего странного: когда ты так обожаема, остается только возвращать миру свет, который он тебе дарит.

Беспокоиться я начинаю чуть позже, когда мамина красота, отразившись сначала на лице, переходит на тело и преобразуется в медлительность. Вообще-то мама всегда была медлительной. Когда она сообщала нам, что скоро ужин, мы с отцом знали, что это значит: ни один овощ еще не очищен, ни одна картофелина еще не брошена в котелок с водой, и вода эта еще не закипела, а есть мы будем часа через два – и то, если все пойдет хорошо. Но настолько медлительной я ее еще не видела. И к тому же толстой: до того толстой, что она больше не может работать кассиром и продавать билеты, будка стала для нее чересчур тесна. Меня поражает именно сочетание этих двух метаморфоз: толстая и величественная. Тяжелая и восхитительная. В цирке есть три слона. Два больших и один маленький. Боюсь, как бы мама не сравнялась в размерах с самым большим из трех.

Я понимаю и не понимаю, что происходит. В три года я становлюсь похожа на дом с двумя комнатами: в первой – играю и думаю, а во вторую входить себе не позволяю. Не позволяю потому, что прекрасно знаю, что в ней находится, – еще бы мне не знать, ведь все, что там есть, я сама туда зашвырнула. Во вторую комнату, нижнюю, я сбрасываю то, что мне не нравится. Например, появление младшего брата.

Но, как говорится, беда никогда не приходит одна. Рождается младший брат, а следом за ним спустя несколько минут появляется еще один. Сразу две беды дрыгают руками и ногами, а их вопли, одному Богу известно почему, вызывают восхищение всего табора. Я называю их Плих и Плюх. Высочайшим указом я постановляю, что Плиху и Плюху дозволяется разместиться в моем королевстве – временно. Проходят месяцы. Я жду, наблюдаю. Я – жена волка и правительница Плиха и Плюха. Они изменили моих родителей, но в остальном почти все осталось прежним: нежность рук эквилибристки у меня на лбу, запах жимолости и вкус клубники, утонувшей в сливках, бормотание звезд и безмятежность моего волка, розовое очарование городков, в которые мы прибываем на рассвете, – нет, в самом деле, Плих и Плюх не так уж и сильно пошатнули мое королевство.