Читаем Лед Бомбея полностью

От крыши сохранилась только небольшая часть, а внутри отеля царила такая тишина, что легкий ветерок от моего возгласа заставил воздушную дымку задрожать и заискриться на солнце, словно золотые хлопья в суспензии. Войдя внутрь, я стала с крайней осторожностью продвигаться вперед. И сразу же обратила внимание на то, что человека, который здесь совсем недавно спал, ни в малейшей степени не заботило аварийное состояние здания. Рядом с диваном валялась кипа журналов о кино, а на искусственной коже, которой был покрыт диван, до сих пор среди кусков осыпавшейся штукатурки сохранялся отпечаток человеческого тела.

Выйдя из того, что когда-то было вестибюлем отеля, я прошла в бывший коридор, ведущий к номерам. Оказавшись в коридоре, снова крикнула в ярко освещенную солнечным светом раскаленную пустоту:

– Эй, есть кто-нибудь дома?

Слово «дом» звучало в этом месте жутковато.

Никакого ответа. Я начала поиск среди развалин, следуя по отпечаткам человеческих ног на муссонной грязи. В своем предшествующем воплощении отель, наверное, был красивым и уютным домом. Еще кое-где сохранились кусочки эдвардианской лепнины, словно древесные наросты, бесформенными кусками свисающие с резных деревянных колонн. А в нескольких номерах еще оставались старые двери с панелями красного дерева. Там, где облупился плотный слой яркой блестящей краски, проступила темная дорогая древесина, чем-то напоминающая шоколад, что выглядывает из-под сахарной глазури. В номере без окон я наткнулась на остатки громадной викторианской кровати, которую кто-то уже почти наполовину пустил на растопку.

Услугами этого отеля пользовались совсем недавно, хотя его нынешние постояльцы предпочитали не платить за проживание. В двух комнатах я обнаружила намокшие остатки маленьких костров, а к стене кто-то прислонил большой обломок зеркала, хотя забота о собственной внешности в подобном окружении показалась мне до смешного неуместной. Я обратила внимание и на то, что на зеркале сохранились следы былой позолоты. Сквозь стершееся золочение проступал темно-бордовый цвет, что типично для старинных изделий, в которых в качестве болюса использовалась красная глина, чтобы в случае порчи поверхности обнажающийся цвет не диссонировал с золотом.

Я немного близорука. Присев на корточки, чтобы получше рассмотреть позолоту на зеркале, я поняла, что ошибалась. Никто не смешивал графит, чтобы получить этот оттенок темно-бордового цвета. Это не красный болюс; это засохшая кровь. И крови было слишком много, чтобы ее присутствие здесь можно было объяснить обычным порезом при бритье. Тонкой густой струей пролилась она на стекло, растекшись по нему кружевными разводами. Я взглянула в зеркало и увидела маску собственного лица с паутинкой крови, разделившей его на отдельные части и сделавшей похожим на автопортреты моей матери. Нос отца, бабушкин лоб, глаза матери...

Я резко поднялась и прислонилась к стене.

Во мне возникло неожиданное желание уйти от всего этого, бросить все, в том числе мою сестру и остальных на произвол их собственной судьбы, какой бы страшной эта судьба ни была. Но другая часть меня сделала глубокий вдох, потянулась в сумку и вытащила оттуда «Минолту», которую я всегда ношу с собой, сделала парочку снимков зеркала, отломала от него самый испачканный кровью кусок и сунула в пластиковый мешочек. Это был всего лишь небольшой осколок зеркала, но весил он, как тяжелый неоплатный долг.

Тот, кому было поручено убирать в этих номерах, плохо выполнил свою работу. За спинкой разваливающегося дивана я нашла несколько дисков твердого голубого воска, а в углу большого буфета – лохмотья, от которых сильно воняло какими-то химикатами, и несколько пустых бутылочек. Меня бы не удивило, если при химическом анализе в них обнаружились бы следы цианистого калия и нитрата серебра. Занимался ли Сами здесь своим ремеслом втайне от всех или работал с кем-то из людей Викрама Рейвена?

Я положила бутылки, лохмотья и воск в сумку, вышла из комнаты и пошла по коридору налево в глубь отеля «Рама» в полном одиночестве среди яркого солнца, следов крови и густой пыли.

За дверью в конце узкого коридора в той части отеля, где еще сохранилась большая часть стен, я обнаружила ванну. Ванна была почти нетронута. Отломанной оказалась всего одна ножка, на месте были и две шестидюймовые эмалированные ручки. Эдвардианский медный душ позеленел от времени, но кто-то повесил на него гирлянду из цветов и попытался, хоть и не совсем удачно, стереть пятна крови со стены рядом с ванной. Над ней на расстоянии примерно двух дюймов, там, где обычно собирается грязь, бросались в глаза темно-бордовые отметины. На какое-то мгновение я задумалась над воздействием воды на возможность обнаружения определенных антител в этих засохших пятнах.