Читаем Лавиния полностью

Но Латина, увы, не было на поле брани, и он не мог ему ответить. Латин находился в это время в своих покоях рядом с мертвой женой, и волосы его были покрыты пылью и грязью. Зато Энею дружно ответило войско латинян: «Да, наш договор остается в силе!» – и люди на стенах повторили эти слова. А те немногие из рутульских командиров, что еще остались в живых – ибо в своем последнем приступе ярости Эней убивал каждого, кто осмеливался выйти ему навстречу, – собрали остатки своего войска и в полном молчании двинулись назад, в Ардею. И несколько воинов несли тела Турна, Камерса и Толумния. Остальные отряды, особенно те, что лишились своих командиров, разошлись по полю брани, разыскивая раненых и подбирая тела погибших. На следующий день все они тоже разбрелись по своим родным городам – кто отправился в Рутулию, а кто в Вольсцию либо в горы.

Ютурна же в полном одиночестве ушла куда-то на север; люди видели, как она уходила, но больше никто ее никогда не встречал; говорят, она той же ночью утопилась в Тибре.

Объединенная армия латинов тоже разбрелась, как и ее союзники. Кто-то отправился в город, чтобы отдохнуть или подлечить раны, но многие по-прежнему бродили по полям сражений, пытаясь отыскать тела своих братьев или соседей и отнести их домой – в крестьянскую усадьбу или в пастушескую хижину на склоне холма. Отовсюду к стенам Лаврента съезжались люди на повозках, запряженных быками или ослами; их посылали сюда чьи-то жены или старые отцы-крестьяне с просьбой привезти домой раненых или погибших мужей и сыновей.

И всю ночь в городе слышался далекий стук топоров и треск падающих деревьев, доносившийся из северных и восточных лесов. А наутро дровосеки уже свозили дрова к стенам Лаврента и складывали огромные погребальные костры.

Один такой, особенно высокий костер был сложен немного поодаль от остальных – для моей матери. Ее вынесли на белых носилках, одетую в тот самый изящный белый паллий, который она сама и соткала, надеясь, что я надену его на свою свадьбу с Турном. Казалось, каждый житель нашего города, который мог стоять на ногах, вышел из дома и присоединился к этой похоронной процессии.

Обычно погребальный костер поджигает ближайший родственник умершего. При этом он обязательно должен старательно отвернуть от покойника лицо. Погребальный костер Аматы поджигала я. А когда огонь сделал свое дело, я вытащила из яростно дымившихся угольев ее косточку, тоненькую фалангу пальца, чтобы похоронить эту частицу плоти в земле и не позволить душе моей матери скитаться без приюта. Затем мой отец встал и, согласно нашему обычаю, три раза окликнул ее по имени, и я вместе со всеми присутствующими тоже три раза крикнула: «Амата! Амата! Амата!» И ответом нам была тишина.

Старый охранник моего отца Вер был мертв, и Авл тоже, и все те молодые мужчины, которые когда-то считались моими женихами, тоже погибли. Умерла и моя мать. Почти в каждом доме Лация оплакивали отца, брата или сына, который был убит или изувечен. По-моему, невозможно остаться живым среди стольких смертей и не испытывать бесконечного стыда. Говорят, Марс освобождает воина от вины за преступления, совершенные во время войны, но кто освободит от этой вины тех, кто не был воином, тех, ради кого, как говорится, и ведутся войны, даже если сами они вовсе этой войны не хотели и в ней не участвовали?

Вечером того дня, когда состоялись похороны моей матери, я позвала Маруну, Сикану и еще кое-кого из старших служанок пойти со мной в святилище. Старая Вестина была настолько сломлена горем, что пойти не смогла; она сидела, сгорбившись, на полу в комнате моей матери и, безостановочно раскачиваясь из стороны в сторону, то ли стонала, то ли хныкала, точно больной ребенок.