Читаем Лавиния полностью

Я как раз в очередной раз ругалась с уборщиками, пытаясь заставить их дочиста смывать кровь с керамических плит, которыми вымощен был наш дворик, поскольку раненых все несли и несли, и нужно было как-то соблюдать чистоту, когда вдруг все мы услышали возле городских ворот какой-то невероятный шум и рев. Многие, тут же побросав дела, поспешили на стену, желая понять, что там происходит. Вернувшись, они рассказали, что троянцы пересекли пространство между оборонительным рвом и городской стеной и теперь атакуют ворота, а командует ими тот высокий воин с пышным красным султаном на шлеме, хотя султан этот и стал несколько короче. Одна из служанок, успевшая подняться на сторожевую башню, сказала, что полководец этот кричал, будто латиняне успели дважды нарушить мирный договор, так что верить их правителю нельзя.

– И он убил нашего Вера, – прибавила она. Лицо у нее было белым как мел, а говорила она странным, высоким и монотонным голосом, без конца повторяя одно и то же. – Убил. Взял и отсек ему голову, взял и отсек, взял и отсек…

– Вер погиб… – прошептала я, словно не в силах осознать это, занятая лишь мыслями о том, как много еще всего нужно сделать.

Даже находясь внутри регии, я чувствовала, что по улицам города движется множество людей, причем одни стремились добраться до ворот и отворить их, признав свое поражение, а другие, напротив, рвались сразиться с врагом, вооружившись старинными пиками, кольями, топорами и даже кухонными ножами. Шум, и без того висевший над городом, теперь превратился в какой-то бессмысленный оглушительный рев. Потом раздались крики: «Пожар! Пожар!» – и тут уж я не выдержала. Птицей взлетела я на крышу дома, чтобы собственными глазами убедиться, не грозит ли огонь нашей регии. Действительно, в двух местах через городскую стену перелетали горящие снаряды, но люди на улицах мгновенно бросались их тушить, и это им вполне удавалось. И все же крик «Пожар!» то и дело повторялся, а над городом висел какой-то мрачный глухой гул – плач, причитания, возмущенные крики, – и этот гул оглушал настолько, что невозможно было ни о чем думать.

И вдруг сквозь этот гул откуда-то из недр нашего дома до меня донеслись такие пронзительные женские крики, что я сломя голову ринулась по лестнице вниз и сразу побежала на женскую половину.

Там вопли и плач слышались уже повсюду. Я влетела в атрий и, оглушенная эхом, никак не могла расслышать, что кричит Сикана, бегущая мне навстречу с разинутым ртом и белыми, словно вдруг ослепшими глазами. Ничего не понимая, я просто последовала за ней и, войдя в покои матери, увидела Амату, висящую в петле, которую она соорудила из скрученной одежды и привязала к потолочной балке. Ноги ее были босы. Длинные черные волосы свисали вдоль лица и скрывали почти все ее тело.

Мы с Сиканой рывком придвинули ей под ноги стол, и Сикана поддерживала ее, пока я перерезала петлю своим маленьким ножиком. Затем перенесли Амату в прихожую и положили на длинный низенький стол. На шее у нее по-прежнему висели те маленькие золотые буллы, которые когда-то носили мои покойные братья.

– Обмойте ее, – велела я Сикане и другим женщинам, ибо Амата сильно испачкалась во время агонии, а мне невыносимо было даже думать о том, что все увидят, в каком позорном состоянии ее тело.

Теперь мне нужно было сообщить о случившемся отцу.

Впрочем, он и сам уже услышал дикие вопли на женской половине и направлялся туда через двор в сопровождении Дранка и других советников. Я остановила его как раз под лавровым деревом. Не помню точно, что я ему говорила, но, помнится, он довольно долго просто молчал и лицо его было ужасно усталым и печальным. Потом он по-прежнему молча обнял меня, и я прижалась к нему. А потом предложила:

– Пойдем к ней?

И тут наконец он выпустил меня из своих объятий, медленно опустился на колени и, собрав в горсть немного земли у корней лавра, стал втирать эту землю в свои седые волосы.

Я опустилась рядом с ним на колени, пытаясь хоть немного его успокоить.

А потом вдруг поняла – хотя завывания на женской половине дома все еще продолжались, – что шум в городе и за городской стеной почти стих; вокруг регии воцарилась какая-то непривычная тишина.

И, подняв глаза, я увидела, что люди замерли без движения на стенах и крышах домов и на площадке сторожевой башни.

И все они молчали.

А потом я услышала один-единственный мощный вздох – казалось, это вздохнула сама земля. И я подумала, что сейчас, наверное, начнется землетрясение – такие звуки порой действительно издает земля, собираясь мучительно содрогнуться. Но то было не землетрясение. То был просто вздох облегчения, вырвавшийся из множества глоток. Война закончилась. Турн был мертв, и поэма завершена.

Нет, как же, она ведь осталась незавершенной!

Разве ты не сам сказал мне это, мой поэт? Там, в святилище, где зловонные сернистые воды, выходя из-под земли, собираются в озерца? Где звезды просвечивают сквозь листву старых деревьев? Там как-то раз ты рассказывал мне, что поэма твоя, увы, не завершена и несовершенна, а потому ее следует сжечь.