Читаем Квадрат 2543 полностью

Накрытый к обеду стол украшала бутылка «Белого Аиста». Игорь Петрович почувствовал прилив положительных эмоций и приятно бодрящее чувство голода, чем-то похожее на страстное желание жить. Виктория вздохнула украдкой, но сегодня душеспасительных бесед почему-то решила не проводить. С третьей рюмочки, да под горячий украинский борщ, жизнь утомлённого загадками собственной психики главбуха снова была прекрасна, а душа беззаботна.

С наслаждением, причмокивая и постанывая от удовольствия, Игорь Петрович поглощал сочную солянку с жирной свининой, когда на свободном стуле, стоящем здесь же, рядом с обеденным столом, на недостроенной и не застеклённой веранде, проявилась глотающая слюни, с вожделенным сочувствием смотрящая в его рот, на исчезающие там куски мяса, худенькая старушка, подозрительно старомодно одетая. Заметив на себе взгляд ошалелых глаз, бабушка засмущалась, опустила глаза и надвинула беззубую нижнюю челюсть на нос.

— Викуся, ты это видишь?

— Что?

Виктория Глебовна, сдерживая раздражение, уставилась на пустой стул.

— Не. Она не видит.

Бабушка виновато вжала голову в плечи.

— Меня мало кто видит. Я, видишь ли, на почти невостребованной частоте нахожусь. Нейтральная я: гадостей людям не делаю, да и с услугами особо не лезу, вот и не нужна почти не кому.

— Сгинь! Сгинь нечистая!

— Ну, что ты, милый, какая я тебе чистая-нечистая. Я сама по себе. Успокойся. Кушай, доставь бабушке удовольствие, дай посмотреть: больно уж ты кушаешь хорошо, смотреть вкусно.

Игорь Петрович почувствовал, как знакомо, по накатанному пути, его начинает покидать сознание. Гостья, заметив мертвецкую бледность на лице собеседника, заторопилась уходить:

— Нет-нет, не вздумай, не вздумай отключаться. Она-то, Викуся твоя, тебя не включит, как Дуняша, на раз-два, а мне потом за тебя на общем собрании оправдываться. Ухожу, ухожу, болезный ты мой, но я вернусь потом, когда ты окрепнешь. Отдыхай пока, отдыхай!

Старушка совсем по-человечески ушла, подбирая обеими руками старомодные юбки, через дверной проём, не успевший ещё обзавестись дверью, замешкалась на ступеньках, поворчала на отсутствие дорожек во дворе. Новоявленный «ясновидящий» неожиданно почувствовал свою исключительность, почти избранность, посерьёзнел, потряс головой, поиграл подсохшими мышцами, пожмурил глаза, откашлялся зачем-то и из остатков собственного достоинства соорудил новое для себя самомнение, сводящееся приблизительно к последующим его размышлениям: «Я не сумасшедший. Я просто особенный человек, каких мало. Я вижу то, что другие видеть не могут. Это дар свыше. Его надо ценить, а значит, меня надо ценить. Я одинок на своём уникальном пути, и искать понимания у тех, кто не видит, бессмысленно. Надо учиться жить среди тех, кто тебя никогда не оценит».

— С каким материалом приходится работать…

— Не привередничай. Собрался же он; правда, на свой манер, но все же, это означает, что у нас с тобой есть надежда.

— Надежда есть всегда.

— Не ворчи. Не пойдет в нужное русло, перекроем память, выведем из игры. Попробовать в любом случае стоило.

Виктория Глебовна с грустью наблюдала за странным поведением своего Гусика, похожего сейчас больше на гордого, даже в ощипанности своей, боевого петуха.

* * *

Старый таинственный лес испытывал новые для себя ощущения. Внутри намеренно поддерживаемой хранителями неподвижности назревало особое, творческое, напряжение.

* * *

Сутр не торопился возвращаться в лес. Не тянуло его и к подобным себе. Странным образом здесь, в доме Евдокии, поддерживаемом последнее время больше её мужем и Сонечкой, фавну было комфортно, как в родной обители. Он не хотел думать о том, чем ему аукнется такой отдых на территории сопредельного пространства. Что-то подсказывало ему, что, либо он выкрутится, если что, либо выкручиваться просто не будет необходимости. Благообразный Сергей Алексеевич оказался благодарным слушателем и почти состоявшимся мыслителем. Соображения человека на счёт личности и уровня развития фавна явно шли последнему на пользу. Ощущения владельца золотосодержащих костных и мышечных структур были сродни состоянию курортника, нефтяника с севера, впервые принимающего лечебные процедуры под ласкающем солнцем Крыма. Восхищение уверенностью козлоногого в своей мужской силе и мудрости перекачивало энергию человека в резервуар, питающий поле носителя рогов и копыт.

— В голове не укладывается, как ты можешь говорить со мной на одном языке так непринуждённо, будто это твой родной язык.

— Просто твой череп без рогов и меньшего размера. Складывать некуда.

— Рога-то здесь при чём?