И Людовик сделал все, что только было возможно. Ведь не только Лувуа, но и Кольбер, который незадолго до этого выдал свою младшую дочь замуж за племянника Монтеспан, и даже сама Ментенон пытались смягчить судьбу когда-то всемогущей фаворитки. И прежняя возлюбленная короля не была отлучена от двора, только поменяла свои огромные апартаменты на первом этаже Версаля на другие, находящиеся подальше от основной резиденции короля. Король посещал ее и беседовал с ней в присутствии других дам...

Однако Савиньи, которая, конечно, не могла заглянуть за кулисы, отмечает, что Людовик очень сурово поступил с Монтеспан. Она получила королевскую пенсию в 10000 пистолей (100 000 фр.) и с тех пор уединенно проводила свои дни в Бурбоне, в Фонтрево, в своих родовых владениях в Атене, но понадобилось много лет, прежде чем она окончательно покорилась своей судьбе.

В самом деле, ей было очень трудно отказаться от блеска высшего света, в котором проходила ее жизнь. Однако в конце концов она решилась на это с огромным нежеланием,– а в юности ее набожность оценивалась как чрезмерная и даже достойная сожаления – она погрузилась в раскаяние и искупление, сопряженные с бедностью. В 1691 г. она поселилась в ею самой основанном монастыре святого Иосифа и здесь, как рассказывает Сен-Симон, ежедневно каялась и пыталась искупить свои грехи.

Король больше не встречался с ней, а посещения ее детьми были ограничены. Они редко встречались с матерью и только по предварительной договоренности. Ее духовник призвал ее во искупление просить о примирении с мужем и его милости. Она смиренно выполнила это, прося его о возможности вернуться к нему или отправиться на жительство в указанное им место. Однако маркиз ответил, что до конца дней своих он не хочет что-либо слышать и знать о ней...

Она прервала связь с двором и весь свой доход тратила на различные религиозные заведения и добрые дела. Постепенно, рассказывает Сен-Симон, она дошла до того, что раздала бедным почти все, что у нее было. Ежедневно она много часов занималась шитьем простой одежды для бедных и заставляла свое окружение заниматься тем же. Ее стол, все излишества которого она раньше так почитала, был так скромен, насколько это было возможно. Свой пост она растягивала как только могла. В середине беседы она могла внезапно встать, чтобы помолиться, и точно так же бросить любое дело в течение всего дня и удалиться для молитвы в свою комнату.

Она никогда не прекращала умерщвлять свою плоть. Ее белье, в том числе постельное, было из неотбеленного льна грубых, низких сортов, но носила она его под обычной одеждой. Она постоянно носила браслеты, пояса и подвязки с железными шипами, которые ее часто ранили, и даже ее острый язык, которого раньше так опасались, теперь, получалось, тоже участвовал в покаянии.

При всем том ее так мучил страх смерти, что она постоянно держала при себе несколько женщин, у которых не было другой задачи, кроме как находиться при ней всю ночь. Она спала с наглухо занавешенными окнами, а комната освещалась множеством свечей, и сторожихи окружали ее со всех сторон, и она желала, чтобы при каждом ее пробуждении они весело болтали и пировали, дабы она была уверена, что может опять спокойно заснуть.

В мае 1707 г. пришел день, которого она опасалась долгие годы. Она откровенно исповедалась в присутствии всех своих слуг, попросила прощения за все свои злодеяния, получила отпущение грехов и спокойно умерла.

Король очень холодно воспринял известие о ее кончине, и когда герцогиня Бургундская сделала ему замечание, он ответил, что с тех пор как он изгнал маркизу, он решил больше никогда не встречаться с ней, как будто она уже тогда умерла для него...

Глава III

ЭЛИЗАБЕТ ФОН МЕЙСЕНБУРГ, ГРАФИНЯ ФОН ПЛАТЕН

(...– 1700)

Оснабрюкк, 1673 год

По сонным улицам как будто промчался ураган. Все сгорали от любопытства. Приехали иностранцы, красивые, элегантные, с пикантной прелестью «высшего света».

Через несколько дней граждане увидели, как в местном театре Его Преосвященство епископ Эрнст-Август входит в ложу иностранцев. Кого только теперь не интересовала постановка!

Епископу навстречу встали со своих мест барон Филипп фон Мейсенбург и две его дочери. Более красивая из них, Элизабет, сразу оценила значение этого благоволения.

А из княжеской ложи за этим маленьким спектаклем с натянутой улыбкой наблюдала супруга епископа, герцогиня София. Она продолжала спокойно сидеть в своем кресле. Теперь Элизабет было ясно, что борьба началась. Чары этой прекрасной женщины подействовали на Эрнста-Августа. В партере изнемогали от любопытства зеваки. В ложе иностранцев смышленая девушка млела под влюбленными взглядами повелителя. А прямо напротив них застыла женщина из старинного рода Стюартов, побледневшая, но полная решимости досидеть до конца представления.