Читаем Кровавый передел полностью

И почему я не дипломат? Сейчас бы ходил по Арбату в смокинге, смущая нищенский, праздный люд. Или на брудершафт пил самогон с израильским послом. Или сидел в шезлонге под пальмой на острове Майорка. Что и говорить, не судьба. У каждого свое дерево. Я иду под родными соснами и сожалею лишь об одном, что рядом нет той, которой я когда-то нравился. И которая, разумеется, нравилась мне, любителю сибирских курортов.

С Тузиком мы вернулись домой. Пообедали тушенкой. Обожравшийся пес рухнул в тень сарая и уснул мертвым сном. Я же отправился в погреб. И не за консервированными огурцами, это правда. Вытащив из холодного тайника ящик с промасленным оружием, я принялся чистить советский АКМ, израильский «узи», американский карабин, пистолет «стечкина», ножи и диски производства Японии. Что и говорить, человек научился убивать себе подобных. Всевозможными веселыми способами.

Однако не будем о грустном. Поговорим о прекрасном. О чем же? Забыл, хотя, конечно, помню. Поговорим о Фениксе — ясном соколе, гекнувшемся в нашей среднерусской низине, а точнее, в девятиметровом колодце. Теперь у меня единственный вопрос: освобождать птичку из плена или подождать? Чего ждать и зачем освобождать? Для таких птичек нужна клетка, крепкая и надежная. Зачем мне вытаскивать птичку, а вдруг она упорхнет из моих рук? Правда, по большому счету, на хрена она мне нужна? Отдать алмаз обществу на борьбу с воинствующей педерастией? Чтобы всем представителям сексуальных меньшинств устроить профилактический ремонт. Не знаю. Не знаю, что делать с африканским камешком. Пусть лежит в артезианских водах до лучших времен. Ан нет. Какая-то сила заставила меня, закончив работу с оружием, заняться волнующей меня проблемой.

Лучше бы я ничего не делал. Я крепок задним умом, без сомнений. Используя автомобильный трос, я, как скалолаз на пике Коммунизма, спустился в колодец имени четырех миллионов долларов. Вода была ледяная, и через четверть часа мой копчик превратился в сосульку. Молчу о других функционально важных органах моего несчастного тела. Мои попытки обнаружить на песчаном дне хоть какие-то признаки предмета, напоминающего лекарственный пузырек, в котором и был замурован алмаз, оказались тщетны. Колодец был пуст, как пустыня Гоби после испытания атомной бомбы.

Проклятие! Где алмаз, Саша? Спросил я себя, продрогшего и протрезвевшего, подобно куриным тушкам, поставляемым нам по бартеру за нефть и газ. Я прыгал вокруг колодца и задавал себе этот простенький вопрос. Если слямзили, то кто? О том, что алмазная птичка у меня, знали трое. Я. Сын государственно-политического чиновника. И Орешко. Я исключаюсь сразу. У меня алиби на девять лет. У Сынишки тоже. Он те же девять лет мучился под кипарисами на Американском континенте. Остается кто? Верно, Орешко! Как говорил в таких случаях Николай Григорьевич: за такую работу полагается в три места — в харю, в спину и в двери… А если я ошибаюсь? Утеряв ум и бдительность на хозяйских нарах. Зачем полковнику Орешко, генералу без пяти минут, мелкий, комканый камешек? Разве что супруге подарить на праздник всех трудящихся землекопов? Тем более вычислить секретку Феникса, находясь в здравом уме, невозможно. Только такой расхристанный болван, как я, мог утопить птаху в сельском искусственном водоеме. Действия дурака не просчитываются никем. Кроме, разумеется, другого дурака. Значит, надо искать ещё одного дурака. Похожего на меня. М-да.

А быть может, оно и к лучшему. Собственно говоря, зачем мне лишние хлопоты? Если судьбе будет угодно, то я снова поймаю Феникс за хвостовое оперение. Хотя вопрос остается открытым: кто, понимаешь, того… Ну, конечно же, понятно, какое емкое, как впадина, словцо я хочу употребить в полном объеме, но не хочу, поскольку человек, сдержанный в своих чувствах.

После ледового крещения я взбодрился на всю оставшуюся жизнь. Во всяком случае, мыслить я начал более конструктивно и решительно. Период романтической адаптации закончился — время действовать.

Наступили смородиновые сумерки, а я уже был готов к отъезду. Пес, почувствовав скорое расставание, заскулил. Я закрыл дом, но открыл сарай и приказал:

— Охранять как зеницу ока. — Тузик вздохнул, как человек, мол, чего уж тут охранять, одни дрова. Я пошкрябал собачью спину, грубую, как солдатская шинель. — Я вернусь, бродяжка, — пообещал.

Собака вздохнула и лизнула руку шершавым, теплым языком, благословляя в дальний путь. Хоть одна живая душа будет жить ожиданием меня. Это приятно. Однако прочь сентиментальность и грусть. Вперед-вперед, туда, где фальшивый блеск и искренняя нищета, где смерть и жизнь играют друг с другом в жмурки, где главный принцип: никаких принципов. Вперед, Алекс, публика заждалась от тебя, коварного, смертельных номеров. Вперед!..