Читаем Кровавый передел полностью

Да, кстати, куда я направлялся? Наверное, это будет кому-то интересно. На своей новой автостарушке я катил в деревню Смородино. Вы любите смородину в летний жаркий день? Я люблю. От этой ягоды душевная, прохладная радость. К сожалению, моя радость была печальна. Я ехал на свою малую родину, чтобы попрощаться с мамой. Она лежала на местном погосте, рядом с отцом, как написала девочка Аня; быть может, их души, мамы и отца, и встретились в свободном пространстве вечности? И обрели вечный покой? Дай-то Бог. Мама, я знаю, простила меня, непутевого. Когда её отпевали в церквушке и свечки умирали в руках набожных старушек, мама улыбалась живущим из дешевенького гроба. Так написала девочка Аня. Мама простила всех, и меня тоже. Спасибо, мама.

Да, я сентиментален. Как все убийцы, я сентиментален. Но напомню, я не беру грех на душу. Я уничтожаю лишь тех, кто заслужил этого — грубой ликвидации. Я не убиваю женщин, детей и зверей. И в этом моя сила. И моя слабость. Однако о моем недостатке никто не знает. Даже я сам.

* * *

Смиренное деревенское кладбище горбилось на взгорье, и казалось, что косые кресты, крашенные кобальтом, плывут над землей. Я выключил мотор машины, и тишина опустилась на меня, как шелковый парашют. Плыли континенты облаков. Я выбрался из автомобиля и по сухой, жесткой траве побрел к тропинке, вьющейся вверх, к небесно-церковному куполу.

Кладбище было стареньким и заброшенным, как человек. Новые торопились жить и забывали о мертвых. Природа сама позаботилась об усопших: на могилах легкомысленно желтели ромашки и синели васильки. Я аккуратно протиснулся между штамповочными холмами и, оказавшись у солдатского обелиска и деревянного креста, присел на корточки. Обелиск был с разлапистой, размытой дождями звездой и маленьким овальным портретом. Отец был юн и строг печать ответственности за себя и страну как клеймо. Крест потемнел и стоял твердым, прощальным знаком. В пластмассовых цветах ртутно искрились слезы дождливого неба. Природа была щедрее живущих людей. А что же я? Я не принес цветов. Почему? Не знаю. Наверное, я не хотел захламлять могилы мертвыми, купленными у базарного халдея букетами. Пыльные и теплые ромашки и васильки — им замены нет. Нет.

Потом я вернулся к машине. По дороге пылило коровье стадо. Буренки трусили с вялым равнодушием к ударам бича и мату пастуха. Дедок в кожухе матерился, как солдат в первую империалистическую. Лицо было темным от загара, крепко славянским, добродушно пацифистским, но с мятежно-озорным взглядом васильковых глаз.

— Браток, курнуть бы? — крикнул. И корове: — Куда, фурма без сисек?! В рог дам!

Из бардачка я вытащил открытую сигаретную пачку производства США. Дедок поймал ее; нюхнул, закатил глаза.

— Е'мое! Мать моя Богородица! Все мое?

— Все.

— Красота, фря. — Закурил, пуская колечки, как нимбы; кивнул на взгорок. — Навестил кого, сынок?

Я сказал. Дедок закашлялся: непривычная, чужая отрава душила.

— Едко ек!.. Значит, Ивановны сынок?.. А я ей могилку… Под Новый год!.. Е!..Земелька — вечная мерзлота. Колыманская. Кайлом натюкался, кажись, до скончания… Куда, стервь брюхатая! — Щелкнул кнутом. — Мужики у нас дохляки. Мрут как мухи… Все Евсеич по хозяйству да Евсеич… Я Евсеич, браток…

— Спасибо, Евсеич, — и протянул старику бутылку коньяку (из старых чекистских запасов).

Дедок Евсеич не поверил собственным глазам, нервно засуетился, цапнул бутылку, как гранату.

— Е'клопедральник! Мой?

— Да, Евсеич.

— Ты уж того… — застеснялся своей телесно-душевной сутолоки. — За Ивановну, Царство ей пусть Небесное… Все там будем, сынок. Ааа! — И потянулся за стадом, щелкая кнутовищем. — Домой, хря безрогие! Е'вашу, в Бога, душу, мать!.. — И пропал в пыльно-замшевом облаке, к власти оппозиционный своим земным, вольным существованием.

Я сел в машину — и поехал к себе домой. Домой, хря кремлевские! Е'вашу, в Бога, душу, мать!..

* * *

Дом был мертв, и окна его заколочены досками. На двери висел огромный амбарный замок. В огородике бурлила бурьяновая дрянь. Скрипела дверь сарая. Бочка была переполнена дождевой, должно быть, водой. Колодец тоже забит досками. Грустное, горькое зрелище. И вокруг ни одной живой души. Кроме меня, разумеется.

Я нарушил мертвый покой двора и дома. Я взорвал тишину своими действиями: сорвал доски с окон и колодца, ломиком сбил амбарный замок, включил свет — и дом с трудом, но начинал оживать: все, что было внутри него, сохранилось, покрывшись только прахом нескольких бесхозных лет. Я навел косметический порядок, задыхаясь от пыли, как от газовой атаки. Быстро устал. И, выбравшись на крыльцо, сел перекусить тушенкой, случайно обнаруженной в количестве двух банок. С невидимой реки наступали тихие, лугомелиоративные сумерки. Вдруг из огородных лопухов появился пес с беспризорным выражением на морде. То ли сын, то ли внук патриотического Тузика. Вероятно, нового Тузика манил душистый запах мяса.

— Здорово, — сказал я беспризорнику. — Жрать небось хочешь? — И раскромсал жестяную банку. — Сейчас у нас будет пир горой…