Читаем Кровавый передел полностью

У собаки были умные, очеловеченные обстоятельствами глаза. Она внимательно наблюдала за моими действиями. Я освободил мясной брусок из плена жести, бросил его псу.

— Ну, давай знакомиться, бродяга.

Что-то у нас было общее, у меня и собаки. Что? Мне кажется, глаза.

* * *

В родном доме я спал как убитый. Без снов и сновидений.

Правда, сквозь сон чувствовал, что мой грешный организм впитывает полезную, как витамины, энергетику бревенчатых стен, на которых висели в рамочках портреты моих родных людей, скрипящих половиц, по которым ходили мои родные люди, смородинового воздуха, которым дышали мои родные…

Подобно аккумулятору, я заряжался энергией и силой, необходимыми мне для будущей работы. Если хождение за смертью можно назвать работой.

Проснулся я поздно — солнышко тянулось к зениту. На горячем, как сковорода, крыльце дрых счастливый кобельсдох, обретший в моем безответственном лице хозяина. Я осмотрелся окрест — ба! Бабье лето. Последние деньки перед дождями, слякотью и безнадежностью. Надо откусить лакомый кусочек от задержавшегося румяного лета. И мы с Тузиком отправились на речку. Смородинка, блистая, кружила среди сладкоягодных лугов. Я в чем мама родила бросился в холодные воды её. Как когда-то, в другой жизни. Пес, переживая, молодо лаял с берега. Затем не выдержал и плюхнулся, лапа, в речку спасать потенциального утопленника.

Я был счастлив: моя жизнь ещё кому-то нужна. Или перед Тузиковым взором прыгали мои руки с душисто-мясной пищей? Нет, собаки, в отличие от двуногих тварей, искренни в своих чувствах. Тузику я нужен был сам по себе. Как факт бытия.

Мы побарахтались, спасая друг друга, потом выползли на берег, где нас ожидал яростный приступ голода. Делать нечего — и по тропинке, вихляющей вдоль реки Смородинки, мы потопали в одноименную с рекой деревеньку.

В деревне наблюдалось воскресное оживление: дачный люд копался в огородах, жег мусор и листву, консервировал на зиму плоды (садов в трехлитровые стеклянные бочонки). На скамеечках, как стражи сельского порядка, сидели старорежимные, стерильные старушки в валенках. У магазинчика кипела общественно-праздная жизнь. Мятые местные мужички готовились к проводам трудного на урожай лета. Дачники скупали дешевый огородный инвентарь для будущих трудовых будней. Играла в казаки-разбойники мелюзга. У двери продмага я столкнулся с девушкой. Посторонился, уважая молодость и красоту. Однако девушка тоже задержалась, уважая мою старость?.. Неуверенно спросила:

— Саша?

Я понял, что знаком с этой прекрасной незнакомкой. Кто такая? Не знаю.

— Саша? Ты вернулся?

И я узнал её, ту, которую впервые встретил на берегу речки. Я узнал её, девочку-ромашку, если говорить красиво. И вот наша новая, неожиданная встреча. Через сто девять лет. Разумеется, Аня повзрослела; и её красота обрела как бы природную завершенность и утонченность. Модная прическа, легкий грим, улыбка городской дамы.

— Аня? — сказал я. И спросил, будто мы расстались вчера. После танцев в клубе. — Как дела?

— Хорошо, — ответила. — Вышла замуж. За дипломата. — И кивнула в сторону импортной подержанной колымаги. Там, у багажника, суетился лысовато-моложавый субчик. (Я субъективен, это правда.)

— Поздравляю, Аня.

— Спасибо, Саша.

— И тебе спасибо, Аня, — сказал я. — За все.

Девушка усмехнулась, мадонна деревни Смородино.

— Следующая наша встреча в двухтысячном году?

— Не знаю, — признался я.

— Вера Ивановна просила передать… шкатулку, — проговорила. — Там документы… письма, кажется… Шкатулка в Москве у меня…

Тут наша светская беседа была прервана криком мужа, который удивлялся, почему супруга задерживается с подозрительными субчиками в моем лице. Мы оба, я и Аня, посмотрели на него как на недоумка: дипломат, а орет, точно на Привозе. Даже Тузик возмущенно рявкнул на него.

— Извини, — вздохнула Аня. — Мне можно с тобой как-нибудь связаться по телефону?..

— Можно, — сказал я и назвал номер дежурного телефона. Его цифры были просты, как детская считалочка. Раз — два — три — четыре — пять! Вышел я искать…

Аня запомнила считалочку и волшебные слова-пароль. И мы разошлись, как после белого танца в клубе имени III Интернационала. По разным углам. Жаль. Я бы мог проводить девушку до родной её хаты. Увы, не судьба.

Подержанная импортная колымага, разваливаясь на ходу, исчезла в клубах пыли. А я, раздумывая о гримасах фортуны, зашел в продмаг, где пахло мылом, мышами, макаронами и прелыми тканями. Купил несколько банок тушенки, хлеба, минеральной воды и отправился восвояси. Тузик трусил передо мной — хвост его был в малиновых репейниках. Такой хвост я лицезрел девять лет назад. Только тогда я был не один. Рядом со мной шла девочка, которая верила, что я дипломат в США, или в КНР, или МНР, или в СФРЮ.