Болезненное любопытство заставляло меня смотреть дальше.

Кровоточащая гротескная поделка, в которую превратился Стас, поднялась в воздух – и ее скрутило в невероятный узел искалеченной плоти. Из свернутого набок носа, который еще можно было различить на сплюснутой голове, потянулись тонкие серые нити, двигающиеся, точно водоросли в воде… его волокнистый мозг?

Что бы за этим ни стояло: колдовство, многомерное пространство, проклятая книга, – это было ужасно, отвратительно.

Лес вскрикнул и огласился хлопаньем крыльев – слишком больших для известных мне птиц.

Я развернулся и заковылял прочь. Бежать я не мог.

Кто-то у меня за спиной причмокнул громадными губами. Или громадные губы сами по себе, голодная аномалия. Почудился далекий механический смех, к которому не хотелось прислушиваться.

От меня ускользал аллегорический (да и какой-либо) смысл пережитых кошмаров. Я вертел головой, убежденный, что водолазы появляются там, куда я в этот момент не смотрю. Глаза жгло. Грудь сдавило клещами.

Я выбрался на тропинку, уверенный, что сейчас остановится сердце. Поднял взгляд на серую тушу спального корпуса. В редких окнах желтым ядом плескался электрический свет. Я устремился к нему, как мотылек со сломанными крыльями.

«Они убили Стаса, – дошло до меня, – кошмары убили Стаса».

Литературное безумие стало реальным.

Меня загоняли, как скот.

Водолазы в уже привычных «трехболтовках» и резиновых рубахах. В шлемах-кастрюлях с глазницами и кожаных костюмах. В жестких суставчатых скафандрах, усеянных десятком смотровых окон. В резиновых масках с горловым мешком, наполненным воздухом. В нормобарических скафандрах. В шлемах, похожих на рыло свиньи. В деревянных бочках с отверстиями для рук. Те, кто не мог идти, планировали в воздухе.

Я отчетливо различал преследующих меня чудовищ, двигающихся с гипнотической медлительностью, но все равно приближающихся.

Умеют ли водолазы бегать? У меня не было сил это проверять.

Очутившись у крыльца главного корпуса, я поднялся по ступеням, изучил план и неверными шагами двинулся в сторону библиотеки. Дорогу перегородила парочка водолазов; в разбитых окошках иллюминаторов колыхались сгнившие лица.

Я быстро понял, куда меня направляют. Странно, но это меня успокоило. В номере ждал роман Гука, а значит – я мог сбежать от загонщиков. В мир, где прокаженные призраки в костюмах героической профессии были всего лишь литературными персонажами.

Я запер дверь на замок, подпер ее тумбочкой и прошел в комнату.

Водолаз ждал меня внутри.

Я едва не закричал, хотя видел этот костюм давным-давно. В финляндском музее.

Старик из Раахе, самый старый сохранившийся водолазный костюм, жирно блестел в свете люстры. Швы расползлись и топорщились нитками. Капюшон вздувался и опадал, подрагивали деревянные трубки.

Водолаз не двигался ровно до того момента, как я взял журнал, а затем оттеснил меня на балкон.

Я убедился, что Старик из Раахе не собирается последовать за мной на балкон, после чего уселся на пластиковый стул и раскрыл книгу. Названия глав в содержании ни о чем мне не говорили. Тем лучше. Я выбрал главу «Грот» и начал читать.

<p>Глава 8</p>

Грот

Безрассудство и здравый смысл. Одержимость тайной, которая может тебя убить, и инстинкт жизни. Они всегда рядом, когда ты под водой, в лучшем из миров. Они сражаются в каждом ныряльщике.

На эту двойственность, столь очевидную, если подобрать правильные слова, мое внимание обратил Савар.

Мой друг Савар.

Мы познакомились за три года до начала войны. Я увидел человека, плывущего, точно рыба. С трубкой во рту, с ластами на ногах, он так легко и сноровисто вел себя в море, что я засмотрелся с открытым ртом. Он выбрался из воды и помахал мне, незнакомцу в плавках, забывшему, зачем пришел на побережье.

Это был Савар. Молодой лейтенант флота и бесстрашный ныряльщик.

Он взял меня под свое крыло. Мы охотились на рыб, исследовали физиологию ныряния, испытывали и совершенствовали дыхательные аппараты. Нас обуревали тщеславие и страсть к морю, манили его загадки. Мы были одержимы глубиной, хотели проникнуть в ее тайны, недоступные собирателям губок и ловцам жемчуга.