За окнами теплохода, за широкой полосой лазурной воды заскользил зеленый берег. Над плюшевыми с виду холмами парили разноцветные воздушные шары. Ухнул гудок. Пассажиры потянулись к выходу: большинство взяло тур на остров Долина Сидов, полые холмы которого были напичканы таким количеством развлечений, что куда там Диснейленду.

Молодая парочка, сходящая по трапу в хвосте группы, смеялась так громко и одержимо (мужчина запрокидывал голову и хохотал с вытаращенными глазами, разинув рот), что я узрел в этом еще одну отсылку к «Плаванию Брана»: по пути к Земле Женщин судно пристало к Острову Радости, и Бран послал одного из спутников на разведку. Тот сошел на берег и, заразившись безудержным весельем, примкнул к хохочущей толпе; его пришлось бросить.

Я попытался вспомнить, как смеялся мой сын, но не смог.

Кусок льда.

Вот кто он сейчас. Его тело. А веру в бессмертие души оставлю другим.

Я задремал.

<p>Глава 2</p>

Когда открыл глаза, табло сообщало, что до Острова Восторга осталось меньше часа пути. Я проспал две остановки.

Миновал ли теплоход парадоксальную границу, за которой привычная жизнь распадается на части? Как давно я скитаюсь по иным мирам? Что символизирует остров, к которому плыву? Может, мне следовало сойти раньше – и начать смеяться над бессмысленностью любых надежд? Или дождаться подходящей остановки, какого-нибудь Острова Тоски?

Помимо меня, в салоне остался единственный пассажир.

Рослый, щуплый, забавно лопоухий мужчина (издалека я мог бы принять его за сына, если бы Кирилл был жив) сидел напротив и читал бумажную книгу в мягкой обложке, чем сразу меня подкупил.

Захотелось узнать название, поэтому я нацепил очки и подался вперед. Мое намерение было совершенно очевидным – мужчина улыбнулся глазами поверх обложки, опустил раскрытый томик на колени, проложил закладкой-ляссе, закрыл и протянул мне.

Поблагодарив, я взял книгу, хотя уже успел разобрать крупные серебристые буквы названия и фамилии автора. И они привели меня в замешательство.

– «Водолазы», Александр Гук, – прочитал я вслух. – Неожиданно.

И это еще слабо сказано.

Я бережно осмотрел потрепанный томик. Из черной пучины обложечного небытия всплывал водолазный шлем; по треснувшему иллюминатору хищно расползалась гадкая серая плесень. Иллюстрация пробирала до мурашек, и, полагаю, дело было не только в моей осведомленности о легендах, связанных с романом «Водолазы».

Рисованный логотип «ЛЖ», а также цифры номера и года в правом верхнем углу сообщали, что я держу в руках октябрьский номер журнала «Литературная жизнь» за 1959 год.

Книга, которая написала сама себя.

Книга-призрак.

Книга-убийца.

– Почему неожиданно? – спросил мужчина.

– Я был одержим этим романом.

– Вам понравилось?

Я усмехнулся.

– Одержим его поиском. Пока не убедился, что «Водолазов» не существует. По крайней мере, в нашей реальности.

– Тогда… – Он ненадолго задумался. – Это фальшивка. Или книга проникла к нам из альтернативного измерения.

– Кто знает, – ответил я. – Кстати, здесь только половина.

– Как?

– Роман «Водолазы» разбили на два номера, октябрьский и ноябрьский.

– Значит, я не узнаю, чем все закончилось.

– Откуда она у вас?

Он не отводил безжалостный взгляд от моих зрачков, твердо смотрел прямо в глаза. Поначалу это восхитило меня, но быстро стало смущать.

– Нашел на свободной полке, – ответил мужчина, похожий на моего сына. – На остановке или в торговом центре. Я часто беру книги на обмен. Но вы меня озадачили. Не ожидал связаться с чем-то мистическим.

– Свободная полка? – усмехнулся я. – Хотя, если подумать, где еще прятаться книгам-призракам? На виду. Подальше от ненасытных пальцев коллекционеров.

Мой собеседник подхватил игру и поинтересовался, с чего бы это книгам-призракам опасаться коллекционеров, но тут же высказал догадку, что коллекционеры для инфернальных книг – как охотники за привидениями, которые знают, как нейтрализовать их или упрятать подальше.

О «Водолазах» и Александре Гуке я узнал из скачанного в Сети сборника воспоминаний, интервью и публицистики Виктора Раковского, незаслуженно забытого в новом тысячелетии советского писателя, заявившего о себе в пятидесятых.