Читаем Колеса полностью

В самом конце между Головорезом и Уэйном Онпэтти разгорелась ожесточенная борьба за лидерство. Онпэтти все время шел чуть-чуть впереди и вдруг свернул в бокс – в ложе компании так и охнули. Оказалось, он решил в последнюю минуту сменить колеса, это стоило ему целых полкруга, а Головорезу обеспечило солидное преимущество.

Однако, как выяснилось, замена колес вполне себя оправдала: Онпэтти получил дополнительную устойчивость на виражах и в результате на дальней прямой последнего круга нагнал Головореза и некоторое время шел с ним вровень. И тем не менее, даже когда оба они стрелой пронеслись по ближней прямой и перед ними уже замаячил финиш, никто еще не взялся бы с уверенностью предсказать имя победителя. Но вот фут за футом Онпэтти стал обходить Головореза и на полкорпуса впереди первым пересек линию финиша.

За два-три круга до финиша почти все, кто сидел в ложе компании, вскочили с мест, истерически скандируя имя Уэйна Онпэтти, а Хаб Хьюитсон и еще несколько человек прыгали от радости, словно дети.

Когда же объявили результат, на мгновение воцарилась тишина, а затем раздался оглушительный рев.

Раскатистые крики радости смешались с возгласами бурного ликования. Сияющие сотрудники компании и их гости хлопали друг друга по спине, обменивались рукопожатиями. В проходе между рядами два почтенных вице-президента отплясывали джигу. “Наша машина выиграла! Наша!” – победоносно звучало в ложе. Кто-то горланил неизменное: “В воскресенье – побеждай, в понедельник – продавай!” Под громкие крики и оглушительный смех все больше поющих вовлекалось в импровизированный хор. Шум нарастал с каждой минутой.

Эрика смотрела на все сначала безучастно, а затем – не веря глазам своим и ушам. Конечно, она могла понять охватившую всех радость; она сама сначала хоть и была бесстрастна, но под конец не выдержала и стала с интересом наблюдать за происходящим и даже вместе с другими наклонилась вперед, чтобы увидеть финиш. Но это… Подобное безумие и полное забвение всего на свете – это уже совсем другое.

Ей вспомнилось вчерашнее – боль и горечь утраты. Тело Пьера еще везут хоронить, а здесь уже все забыто. Так быстро и бесповоротно. “В воскресенье – побеждай, в понедельник – продавай!"

– Это единственное, что вас волнует! – чеканя каждое слово, ледяным тоном произнесла Эрика.

Тишина наступила не сразу. Но голос Эрики все же перекрыл голоса стоявших рядом, и они умолкли. Стало немного тише, и Эрика отчетливо повторила:

– Я сказала: “Это единственное, что вас волнует!” Теперь ее слова уже дошли до всех. В ложе смолкли и разговоры, и шум. Во внезапно наступившей тишине кто-то спросил:

– А что тут дурного?

Такой реакции Эрика не ожидала. Она произнесла ту фразу вдруг, по наитию, вовсе не желая привлекать к себе внимание, и сейчас инстинкт подсказал ей: надо уходить, и немедленно, чтобы не ставить Адама в неловкое положение. И тут ее охватила злость. Злость на Детройт, на царящие в нем нравы, многие из которых так наглядно проявились здесь, в ложе, злость на то, что сделал этот город с Адамом и с ней. Не станет она стандартной куклой, не допустит, чтобы ее превратили в послушную жену высокопоставленного чиновника.

– А что тут дурного? – повторил кто-то.

– Да все, – сказала Эрика, – ведь вы живете – мы живем – только ради автомобилей, прибылей и победы над конкурентами. Этому посвящается если не все время, то большая его часть. А остальное предается забвению. Только вчера здесь погиб человек. Мы все его знали. А у вас в мыслях лишь одно: “В воскресенье побеждай!..” Он же для вас – вчерашний день! Вот вы уже и забыли о нем… – Она умолкла.

Эрика почувствовала на себе взгляд Адама. И удивилась, заметив, что лицо его не выражало иронии, а уголки рта даже немного подергивались.

Адам с самого начала слышал каждое ее слово. Казалось, теперь слух его обострился, и до него стали доходить и другие звуки, связанные с завершением гонок: финиш отставших машин, новые взрывы приветствий в честь Онпэтти, направлявшегося к боксам и к кругу победителей. Одновременно Адам увидел, как насупился Хаб Хьюитсон; остальные чувствовали себя неловко и не знали, куда смотреть.

Тут Адам понял, что пора вмешаться. Объективно говоря, все сказанное Эрикой было сущей правдой, но он сомневался, что она выбрала для этого подходящий момент: нельзя не считаться с тем, какое раздражение это вызвало у Хьюитсона. И вдруг Адам обнаружил, что ему абсолютно наплевать! Пошли они все к черту! Он понимал лишь, что любит Эрику как никогда прежде.

– Адам, – сказал вице-президент довольно спокойным тоном, – лучше бы вы увели отсюда свою жену.

Адам кивнул. “Так будет лучше и для Эрики”, – подумал он.

– А почему, собственно?

Все оглянулись: голос раздался из глубины ложи. Кэтрин Хыоитсон с вышиванием в руках стояла в проходе и, поджав губы, смотрела на них.