Читаем Клиника С..... полностью

Времена изменились — даром теперь ничего не доставалось, но золотой дождь регулярно проливался с неба, так что нуждаться не приходилось. Кадровые перетасовки привели Всеволода Ревмировича в кресло директора НИИ кардиологии и кардиохирургии. Прежний директор, коммунист до мозга костей, открыто выступил в поддержку ГКЧП (поговаривали, что путчисты обещали ему пост министра здравоохранения в возрожденном СССР) и вылетел из своего роскошного кабинета уже 26 августа 1991 года. Около полутора лет институт управлялся абы кем в статусе исполняющих директорские обязанности и разваливался буквально на глазах. Всеволод Ревмирович был назначен директором с наказом: «Чтобы, значит, навел порядок».

Порядок наводился тяжело. В первую очередь потому, что не хватало кадров. Кто свалил за границу, кто торговал на рынке, кто занимался остеклением балконов и установкой железных дверей, кто начал ездить в Турцию и Китай за товаром… В институте остались только подвижники и пассивно-инертные. Подвижники не представляли себя вне медицины, а пассивно-инертные ходили на работу по привычке. Всего остального — от одноразовых шприцев до простыней — тоже не хватало. Проблема с постельным бельем решалась легко — стараниями завхоза Валиева (ныне он гордо именуется заместителем директора по общим вопросам и производству) «одноэтажная» подсобка-склад превратилась в швейный цех, мощности которого не только удовлетворяют собственные потребности института, но и позволяют торговать продукцией, получая не очень большой, но стабильный доход.

Со швейным цехом была связана одна интересная история, «настоящий прикол», как сказала дочь. В один августовский день 1993 года в кабинет Всеволода Ревмировича, бесцеремонно отпихнув вставшую у них на пути секретаршу, ввалились два бритоголовых парня в скрипучих черных кожанках. Всеволод Ревмирович сначала подумал, что по его грешную душу явились наемные убийцы (мало ли кому дорогу перешел?), но то оказались рэкетиры.

— Медицины мы не касаемся, — объявил один из бритоголовых, — но вот с производства положено отстегивать тридцать процентов от прибыли. Прибыль-то есть?

— Вы кто? — выдавил из себя перепуганный Всеволод Ревмирович.

— Мы — твоя крыша, отец, — фамильярно ответил другой, бросая на полированную поверхность стола визитную карточку. — Наволочки уже третий месяц шьешь? Вот за три месяца с тебя и причитается.

Сразу после ухода рэкетиров Всеволод Ревмирович позвонил знакомому заместителю министра внутренних дел и зачитал в трубку то, что было написано на карточке. Больше к нему с подобными запросами никто не приходил, но Всеволод Ревмирович проникся духом времени и обложил своих заведующих отделениями ежемесячным налогом по принципу: «делайте что хотите, лишь бы шума не было, и не забывайте делиться». Что поделать — новые времена, новые традиции.

Первый российский президент был весьма непостоянен в своих симпатиях. В один прекрасный день Всеволод Ревмирович, доведенный до отчаяния упреками в непрофессионализме (никак не удавалось подобрать терапию, стабилизирующую артериальное давление), осмелился робко намекнуть, что систематическое употребление определенных напитков способно свести на нет любое лечение. В ответ получил гневную тираду о том, что настоящий врач подбирает лечение, исходя из привычек, предпочтений и образа жизни пациента, а не перекладывает, как всякие разные «лекари» (о, как презрительно было произнесено это слово!), с больной головы на здоровую. Чья голова больна, а чья здорова, уточнено не было. Остолбеневшего Всеволода Ревмировича под локотки довели до его служебной «тридцать первой» «Волги» и больше никогда консультировать в Кремль не приглашали. Всеволод Ревмирович боялся, что может лишиться и директорства, но обошлось. Скорее всего президент, всецело поглощенный противоборством с собственным Верховным Советом, забыл о нем…

Что ж — надо уметь довольствоваться тем, что имеешь, и извлекать из этого максимальную выгоду. Залогом спокойного и безбедного существования были хорошие отношения с министерством и всеми, кто стоит выше его, а также окружение института не только ореолом уникального заведения, равного которому в мире не найти, но и покровом тайны, сквозь который трудно было проникнуть постороннему, будь он хоть супершпион или супержурналист. В институте свято соблюдалось неписаное правило: «Молча делай свое дело и не суйся в чужие дела». Достижения получали широкую огласку, ошибки искусно скрывались. Оно и верно — зачем давать лишний козырь в руки очернителям и злопыхателям? Когда-то благородным ежедневным подвигом медиков было принято восхищаться, а сейчас только и норовят пнуть служителей Гиппократа или укусить побольнее.