Читаем Клэй Эдисон 1-5 полностью

«Сообщить о чем? Я не знал, что Николас умер, пока не прошло несколько недель. А потом я сделал собственные выводы».

"Что?"

«Мальчик убил Николаса, Уолтер его защищал».

«Вы все еще в это верите?»

Она сказала: «Я верю, что люди получают то, что заслуживают».

ГЛАВА 35

По настоянию Эми я выбрал ресторан. Она жила вдали от дома почти десять лет, и ее представления о том, куда идти и что делать, «закостенели в подростковом возрасте».

Она оставила машину у меня, и мы вместе поехали в Темескал, припарковавшись на мрачной, неосвещенной боковой улице. В своем сером бушлате и шарфе она выглядела как настоящая жительница Новой Англии, двигаясь комфортно на холоде, наши рукава соприкасались, когда мы достигли яркой, резкой сцены, возникшей вдоль Телеграф-авеню.

Вокруг нас происходило то же самое лобовое столкновение — между бедностью и легкомыслием, кровоточащей нуждой и суетливой нуждой, — которое находило отклик во всем Окленде.

Художественная галерея. Велосипедный кооператив. Фланель и жесткий деним.

Аптека. Автобусная остановка. Брошенные лотерейные билеты и почерневшая жвачка.

«Мы никогда не называли его Темескалем», — сказала Эми.

«Как вы это назвали?»

«Гетто».

Возле бирманского ресторана, как всегда, собралась толпа.

«Они не бронируют столики», — сказал я. «Мы можем пойти куда-нибудь в другое место, если ты голоден».

Я указал на север. «Органическая пицца».

Я указал на юг. «Джек в коробке».

Эми улыбнулась. «Я в порядке, подожду».

—

ЗА ТАРЕЛКАМИ супа самуса мы поболтали. Она была на клиническом курсе в Йеле, писала диссертацию о ПТСР у женщин-ветеранов, работала в West Haven VA. Близость к израненным душам превратила ее в ревностного защитника маленьких удовольствий.

«Не могу поверить, что ты никогда не смотрел «Голые и напуганные », — сказала она. «Это

лучший образец моего самого любимого телевизионного жанра».

«Что и есть».

«Идиоты в лесу».

Она делила квартиру с одним из своих старых товарищей по волейбольной команде, который был в школе богословия. Она также не могла много играть в свою игру в эти дни.

Она пока не сказала родителям — не хотела их обнадеживать, — но она подумывала о возвращении в Bay Area. Она пошарила по рынку труда.

«Огромный спрос», — сказала она, вытирая рот, — «большое предложение».

Я подшучивал над ней по поводу неуклюжих попыток ее отца сватать ее; наш смех сменялся вторичным смехом, поскольку мы оба признавали в глубине души, что ему это удалось.

Потянувшись, чтобы насыпать ей еще чесночной лапши, я заметил, что сижу выше, мое тело стало большим и открытым. Я так долго носил с собой столько напряжения, что оно стало моим состоянием покоя, незаметным, пока я не освободился от него.

Никаких конфликтов интересов, шипящих на заднем плане. Никаких властных динамик, требующих переговоров.

Это многое говорит о моем состоянии ума именно тогда, что наша легкость друг с другом вызвала у меня подозрения. Мы были там, вели себя так, как будто у нас была история

— подробный, насыщенный, важный — когда на самом деле мы редко выходили за рамки того, как ты в порядке, спасибо. Что еще мы могли сказать? Тогда она была дочерью профессора: шестнадцать, влюбленная, онемевшая. Мне было двадцать один, я ехала по самому крутому склону в своей жизни, близорукая и полная жалости к себе. Но эти годы называют формирующими не просто так. Воспоминания сохраняют свою остроту. Лица и личности отпечатываются, приобретая несоразмерную важность. Контекст изменился; мы сбросили эти себя. И все же они остались формами, готовя нас к настоящему, реинкарнации в более совместимых формах.

Теперь она была хитрой, забавной, красивой и проницательной женщиной.

Теперь мы были равны.

Она спрашивала о моей семье.

«С ними все в порядке», — сказал я. «Я видел своих родителей в воскресенье». Я почувствовал тот же комок в горле, что и тогда, когда Татьяна спросила меня, есть ли у меня братья и сестры.

Но Эми уже знала. Мне не нужно было ничего от нее скрывать.

Я сказал: «Я думал о том, что сказала моя мама».

Она отложила столовые приборы и сосредоточилась.

«Она спросила, почему я так зол на Люка. Она хочет знать, почему я не навещаю его».

"Что вы сказали?"

«Я этого не сделал. Я обернулся против нее. Я не мог сдержаться, она поставила меня в затруднительное положение».

Эми кивнула. «Хорошо», — сказала она. «Переделаем. Что бы ты ей сейчас сказал?»

Я подумал об этом. «Я не сержусь на него. То есть, злюсь, на каком-то уровне. Но это не причина, по которой я не иду».

Я помолчал. «Ты его когда-нибудь видел?»

Она покачала головой.

«Он похож на меня», — сказал я. «Мы могли бы поменяться одеждой и местами, и никто бы не заметил. Он мог бы уйти оттуда, а я бы застрял за решеткой».

«Слишком близко, чтобы чувствовать себя комфортно», — сказала она.

«Я его боготворил», — сказал я. «Что мы теперь скажем друг другу? Я не могу пойти. Раньше ходил. Каждый раз после этого я чувствовал себя дерьмом в течение нескольких дней. Я не могу этого сделать».

Мы позволили шуму ресторана ненадолго отвлечь нас.

Я сказал: «Я много думал о нем в последнее время. Это связано с этим делом.