Читаем Какаду полностью

Вполне разумно, как он и ожидал. Она склонилась над ним и поцеловала, тоже ожидаемо, в губы, хотя никогда раньше, во всяком случае в шесть вечера, не делала этого.

Айви Симпсон в белом платье взяла было быстрый темп, но вспомнила, что чем дальше на юг, тем позже запирают ворота в парках и что ее ноги при всей их кажущейся молодости могут забуксовать, если идти вдоль ограды. Поэтому она двинулась прямо через алмазную пыль, и этот туземный маршрут столь же неизбежно привел ее к цели.

В саду она пару раз огляделась по сторонам, хотя решила не делать этого. Ей хотелось найти что-то успокоительное – ребенка, к примеру. Вообще-то здесь носились туда-сюда целые стайки детей, но она, если честно, никогда не умела вести себя с ними – при ней они замыкались. Деревья в этом чахлом парке тоже не откровенничали, сухие и ломкие, с корой как старая рассохшаяся корзина. Только в одном углу, где вместо пыли лежала грязь от утиного пруда, листья были свежими и мясистыми и к мраморным скамейкам липли освобожденные голоса.

Айви покрылась мурашками. Ее пугала эта чаща, пахнущая утиным пометом.

Еще больше она встревожилась, услышав вблизи за кустами что-то вроде львиного рева. Разве сумеет она спастись на своих подламывающихся ногах, в хорошо видном белом платье? И что тогда будет с Чарльзом?

Она заметила, что все дети теперь бегут как раз в эту сторону, прямо на рев. А вот и он, за лаврами, где в ряду пустых клеток только одна и занята: лысый зад, спутанная грива, одного глаза нет – еще живой, еще способный на ярость. Дети толпились перед загородкой из колючей проволокой у клетки, а лев кидался на них и рычал. Несмотря на запущенный вид, он, возможно, наелся сырого мяса, и из его пасти могла капать кровь. Дети, зная, что они в безопасности, тыкали в него кто тростинкой, кто сорванными лавровыми ветками. Немногочисленные родители, все в черном, отчего их кожа и зубы казались еще желтее, улыбались с благодушной апатией.

Айви знала, что должна что-то сделать, но что?

– Non avete pietà per questo animale disgraziato che soffre?[30] – Итальянская фраза вышла вялой, без страсти и пыла.

Кто-то из черных взрослых хмыкнул, только наполовину понимая сумасшедшую Inglesa, машущую тонкими, как куриная дужка, руками, отчего ее смехотворные груди подскакивали под платьем, приличным разве что девочке на первом причастии.

Айви, хуже того, сама понимала, что сострадает так же заученно, как и говорит, и что причина ее волнения куда более личная.

Она прошла мимо пустых клеток туда, где стоял он, ероша волосы на затылке и с преувеличенным интересом глядя перед собой. Теперь она видела, что соседняя со львом клетка тоже занята – больным, жмущимся в угол волком.

– Какой стыд! Неужели ничего нельзя сделать? – спросила она громко, перекрывая рев и показывая на дразнящих зверя детей.

– Нет, – заверил он. – Будь мы местными, тогда… и того бы не сделали.

Они посмеялись, довольные своим иностранным, выше местного, уровнем.

Айви поняла вдруг, что заморенный волк значит столь же мало, как и лев. Он существует лишь потому, что они с Кларком Шеклоком стоят перед его клеткой, и перестанет существовать, как только они уйдут.

Она подумала, не сказать ли что-нибудь об их удивительной встрече, и решила не говорить. Это обратило бы ситуацию в шутку, в то время как жизнь со всеми уготованными ею проклятиями держатся на серьезности.

Шеклок, как видно, тоже понимал это. Он отбросил обычный шутливый вид, весь покрылся крупными каплями пота, и волны жара из его телесных глубин били в Айви, словно в скалу.

– Я вот думаю, не съездить ли нам в Сан-Фабрицио перед ужином. Такое зрелище нельзя пропускать.

– Да, не хотелось бы, но ведь вы уже были там утром?

– Имелда в первый раз только инвентаризацией занимается.

– Ну, тогда… – согласилась Айви.

Об отсутствии Имелды и Чарльза не упоминалось, но она успокаивала себя тем, что оба они знают о недомогании Чарльза.

Следуя с открытыми окнами сквозь влажную серую жару, она сочла нужным заметить:

– Я читала, что там великолепная панорама.

– Если смог позволит ее разглядеть.

Похоже, что не позволит: городские испарения множились вокруг, точно плесень.

– Я всё же надеюсь, – выпалила Айви, ухватившись на крутом повороте за ляжку Кларка.

Он точно не сам положил туда ее руку, поскольку смотрел с нескрываемым удивлением на тронутую веснушками кожу, на облагороженное временем кольцо, на истонченный тем же временем палец под ним.

С ее стороны это было, конечно, вульгарно, хотя опыт Айви по части вульгарности был невелик: она не обращала внимания, когда кто-то пукал, не реагировала на рискованные мужские шуточки и ни разу не напивалась пьяной, хотя порой интересовалась, каково это. Это не она, а трясучий «фиат», исторгнувший из нее теперь что-то вроде хихиканья. (То ли дело их с Чарльзом устойчивый «Ровер»!) Смех, преследующий их на поворотах, мог свободно принадлежать Обри Тиндаллу: отцу бы это понравилось.

– Вы сказали «до ужина»? – пролепетала она, убрав руку.