Читаем Кафка. Пишущий ради жизни полностью

Внутреннее, возведенное для защиты от опасностей внешнего мира, само превращается в западню. Внутреннее, которое нужно защищать, оказывается самой большой опасностью, и, пожалуй, именно поэтому герой о нем поначалу на некоторое время забывает. Все направлено на защиту от внешнего, как, например, первоначально построенные ложные туннели рядом с входом, называемые «первенцем» и, вероятно, намекающие на ранние, по-авангардистски амбициозные и герметичные рассказы Кафки. Эта «тонкостенная игрушка», как сказано далее, едва ли выстоит перед натиском противника. Можно прочитать это в том смысле, что автор, несмотря на все попытки сбить со следа, все равно может быть беспощадно идентифицирован.

И все-таки иногда и самому архитектору лабиринта претит теряться в его ходах: «Меня одновременно и сердит и трогает, что я иногда запутываюсь в собственном сооружении и оно как будто все еще силится доказать мне свое право на существование, хотя мой приговор давно уже вынесен».

Свои собственные лабиринты, сколь бы чуждыми они ему временами ни казались, призваны уберечь от вторжения по-настоящему чуждого. Впрочем, само это внешнее и чуждое манит его наружу обещанием свободы – той свободы, которой ему не хватает, пока он ползает по внутренним ходам. Поэтому иногда он использует входы как выходы, пробирается через им самим построенный лабиринт наружу, на открытое пространство, бегает и резвится там, чувствуя собственным телом «прилив свежих сил, для которых в моем жилище, так сказать, нет места».

Но он не только ощущает прилив свежих сил: выход наружу, который одновременно с тем оказывается и входом, сопровождается волнительной встречей с самим собой: «У меня возникает тогда такое чувство, словно я стою не перед своим домом, а перед самим собой, словно я сплю и мне удается, будучи погруженным в глубокий сон, одновременно бодрствовать и пристально наблюдать за собой».

Теперь он, «вполне бодрствуя и владея спокойной способностью суждений», может встретиться лицом к лицу с «призраками ночи», терзающими его в норе. И в этот момент он обнаруживает, «что, как это ни странно, мое состояние не так уж плохо, как мне частенько казалось и, вероятно, снова будет казаться, когда я спущусь в свое жилище». Взгляд извне может действовать благотворно. Но вскоре он снова спускается вниз – внутренний мир с таким трудом сооруженной норы и страх перед внешними врагами зовут его назад.

Враги – это то, что он себе представляет, но с чем в действительности он до сего момента не встречался. Его буйная фантазия рисует картину не отдельных врагов, которые бы его преследовали или поджидали в засаде, а целых стай. Быть может, это даже ему на руку, ведь в таком случае «они борются друг с другом и, занятые этим, проносятся мимо моей норы».

В любом случае вокруг царит странное спокойствие. Может, это затишье перед бурей? Или «мощь жилища» уберегает его от «войны на уничтожение»? На эти вопросы он не находит ответа и возвращается в нору. Там он предается мыслям о том, чтобы навсегда распрощаться с миром за пределами норы, «предоставить событиям идти своим путем и не задерживать их бесполезными наблюдениями». Это значило бы: смириться с тем, что снаружи ты бессилен, но при этом сохранить за собой ту силу, которую можешь создать себе сам здесь, внизу – в норе. Снаружи нет никого, кому можно было бы довериться: «И доверять я могу только себе и своему жилью».

Когда его не тревожат воображаемые опасности, он способен даже получить удовольствие от своей уединенной подземной жизни. Тогда его нора кажется ему чрезвычайно просторным миром с множеством ходов, перекрестков и ниш, с обильными запасами еды. Больше всего ему нравится «укрепленная площадка», к которой ведет сразу несколько коридоров. Это центр всей системы. Нора дарит покой, который превыше любого разума, «если только мы целиком откроемся его воздействию».

Так и наслаждается рассказчик счастливыми мгновениями пребывания внутри собственного творения. Когда он в таком настроении, постройка для него не просто «спасительная нора», но самоцель, самореализация в плодах собственного труда. Он обращается к ходам, площадкам и нишам лабиринта как к своим соратникам: «Какое мне дело до опасностей, когда я с вами!»