Читаем Кафка. Пишущий ради жизни полностью

Кафка. Пишущий ради жизни

Кафка не мог не писать, потому что письмо было для него как воздух. Он вдыхал его в ритме отведенного писательству дня. Когда о нем говорят, что он писал четырнадцать дней, это означает, что он писал четырнадцать вечеров и ночей подряд. Обычно он недовольно и неуклюже бродил взад и вперед перед тем, как приступить к письму. В такие моменты он был неразговорчив, ел без аппетита, ни в чем не принимал участия и бывал весьма подавлен; ему хотелось остаться одному. Поначалу этот настрой был мне непонятен, а потом я научилась чувствовать момент приближения письма. Обычно у него вызывали самый живой интерес даже незначительные вещи, но в эти дни он замолкал совершенно. Отличить друг от друга эти неодинаковые по напряженности дни я могу, только сопоставив их с цветами: фиолетовые, темно-зеленые и синие дни. Позднее ему нравилось, когда я оставалась в комнате, пока он писал. Как-то раз он принялся писать после ужина и писал очень долго, так что я заснула на диване, несмотря на электрический свет. Вдруг он сел рядом со мной, я проснулась и взглянула на него. Он явно изменился в лице: следы духовного напряжения были столь отчетливо заметны, что совершенно поменяли его лицо. Один из последних его рассказов – «Нора» – был написан за одну ночь. Была зима; он начал ранним вечером и закончил ближе к утру[353].

Текст остался незавершенным, и поэтому Кафка не включил его в свой последний сборник «Голодарь», для которого он, вероятно, и предназначался.

Рассказчиком выступает животное из семейства кротовых; читатель быстро об этом забывает и вспоминает только в те моменты, когда упоминается, к примеру, удовольствие от пожирания сырого мяса. Повествователь рассказывает, как строил свою нору – подземный лабиринт, как он в нем живет, почему снабдил свою подземную систему ходами, тоннелями и залами и от кого он при этом защищается. Словно написанная по всем школьным правилам новелла, рассказ подводит читателя к поворотному моменту: появлению нескончаемого и почти невыносимого шипения, игнорировать которое невозможно. С этого момента меняется абсолютно все. И в этой кульминационной точке текст обрывается.

В этом рассказе мы имеем изумительный пример литературы о внутренних лабиринтах и внешних опасностях; о действиях, которые нужно предпринять, чтобы самоутвердиться в пугающем мире; и не в последнюю очередь – о писательстве.

Строительство и рытье как метафору писательства Кафка охотно использовал и прежде, а в этом рассказе, созданном незадолго до смерти, ей отводится главное место. Когда ему был 21 год, в письме Максу Броду он сказал: «Мы лезем куда-то, как кроты, и вот, совершенно черные, с бархатной шерсткой, вылезаем из своих осыпавшихся песчаных нор»[354]. В другом, более позднем письме Максу Броду сказано: «Я мечусь по кругу или окаменело сижу, как это делает отчаявшийся зверь в своей норе»[355]. Это письмо было написано во время семейного отпуска в Плане, и в нем он жалуется на адский шум, который поднимают дети. Здесь Кафка весьма иронически подтрунивает над собственной готовностью почувствовать себя окруженным враждебным миром и непременно закопаться в «нору».

В иной раз Кафка придает образу письма как строительства и рытья особенно чудну́ю форму:

Перейти на страницу: