Читаем Кафка. Пишущий ради жизни полностью

Таким образом, здесь рассматривается проблема, которую современное искусство будет решать после Кафки: исчезновение границы между искусством и повседневностью, в результате чего становится практически невозможно отделить искусство от неискусства. «Это искусство или нет?» – задается вопросом народ. В таком случае искусством становится единственно то, что решительно подается в качестве такового. «Мы восхищаемся в нем тем, чем пренебрегаем у себя» – так говорится о пении Жозефины в рассказе. Критерий, позволяющий отличить искусство от «природного самовыражения», несомненно, зависит от волевого акта, допускающего, что обыкновенное необыкновенно. Кроме того, в этом можно усмотреть эффект отстранения. Повседневное и потому незаметное благодаря подобному обрамлению отчуждается до искусства и благодаря этому впервые только и оказывается воспринятым. Когда мышиный народ сидит, слушая писк Жозефины, все «готовы признать, что ее писк и не писк вовсе». Он становится пением, оставаясь при этом писком. Подобное превращение писка в пение напоминает об одной сделанной ранее записи из дневников Кафки: «Когда я, не выбирая, пишу какую-нибудь фразу, например: “Он выглянул в окно”, то она уже совершенна».

Примерно так же обстоит и с Жозефиной: ее писк становится пением, то есть чем-то совершенным. Но по-настоящему удивительно то, что это волшебное превращение действует и на других.

Рассказчик хочет глубже понять причины, по которым мышиный народ, «не любящий музыки» и обладающий только «практической сметкой», настолько очарован писком Жозефины. Вот как звучит удивительный ответ, сформулированный в виде вопроса: «Что же нас больше привлекает на этих концертах – Жозефинино пение или эта торжественная тишина, едва прошитая ее голоском?»

Поэтому дело не в слушании ее слабого «голоска», который хочет, чтобы в нем слышали пение, а в той тишине, которая заполняет все окружающее пространство. Пение может быть услышано лишь благодаря контрасту с тишиной. Здесь возникает фундаментальное недопонимание между Жозефиной и ее народом. Жозефина жалуется на то, что народ не понимает ее. Она думает, что ее писк – это главное, и что именно этого не понимает народ. Она не понимает того, что он в ней ценит. И речь здесь как раз не о писке, а о тишине, которая устанавливается благодаря ему. Чудо в том, что тишина позволяет народу почувствовать единение: «Привалившись друг к другу и согретые ее теплом, мы слушаем, затаив дыхание»[366].

Но чему же внимает толпа в этом слабом писке, раздающемся в полной тишине? Она внимает крошечному нечто, которое утверждает себя посреди всюду царящего ничто: «Этот писк, что возносится ввысь там, где все уста скованы молчанием, представляется нам голосом народа, обращенным к каждому из нас в отдельности; в этот критический час Жозефинин жидкий писк напоминает нам жалкую судьбу нашего народа, затерянного в сумятице враждебного мира. Жозефина утверждает себя – этот никакой голос, это никакое искусство утверждает себя и находит путь к нашим сердцам».

В этот момент мы догадываемся, что речь идет в том числе и о судьбе еврейского народа, и о том, как в своем творчестве относится к ней Кафка. Как и у Жозефины, его творчество лишь «тоненький писк», но, несмотря на свою ничтожность, оно становится чем-то большим в тот момент, когда «находит путь к нашим сердцам». Тогда письмо или писк становится символом самоутверждения хрупкой экзистенции посреди враждебного мира.

Жозефина надменна, потому что верит, будто народ нуждается в ней. Это также источник большого недопонимания, потому что это она нуждается в народе. Она зависит от его благосклонности.

И все-таки она может кое-что дать. Потому что слушать ее – это возможность услышать самого себя. Это лучшее, что о Жозефине может сказать рассказчик: «Вся же масса слушателей <…> уходит в себя. В эти скупые промежутки роздыха между боями народ грезит; каждый как бы расслабляет усталые мускулы, словно ему, безотказному труженику, в кои-то веки дано растянуться и вволю понежиться на просторном и теплом ложе. В эти грезы нет-нет да и вплетается Жозефинин писк <…>. Чем-то эта музыка напоминает народу короткое бедное детство, утраченное, невозвратное счастье, но что-то в ней есть и от его сегодняшней деятельной жизни, от его маленького, упорного, непостижимого, неистребимого оптимизма. И все это возглашается не гулкими, раскатистыми звуками, а тихо, доверительным шепотком, временами даже с хрипотцой. И разумеется, это писк. А как же иначе? Ведь писк – язык нашего народа, только иной пищит всю жизнь и этого не знает, здесь же писк освобожден от оков повседневности и на короткое время освобождает и нас».

Этими удивительными словами Кафка накануне смерти характеризует и собственное творчество: писк, освобождающий от оков повседневной жизни.

Жозефина пропадает со сцены, а «народ продолжает идти своим путем». Остается лишь воспоминания о ее писке. И все же под конец раздается вопрос: «Разве на деле ее писк был живее и громче, чем он останется жить в нашем воспоминании?»