Читаем Кафка. Пишущий ради жизни полностью

Итак, Кафка придумал несколько сюжетов, бережно записал их и на следующий день отнес письмо маленькой девочке, которая с нетерпением ждала новостей от куклы. В письме она прочитала, что кукла не хотела все время жить в одной и той же семье, что ей нужно было сделать глоток свежего воздуха, но все-таки ей хотелось сохранить отношения с девочкой и поэтому она намеревалась снова выйти на связь. Кафка продолжал писать историю и относил письма девочке, которая регулярно приходила в парк. Он выдумал несколько приключенческих историй, которые так захватили девочку, что она почти позабыла об утрате куклы. Дора рассказывает: «Игра продолжалась по крайней мере три недели. Франца ужасно тревожило, как следовало завершить историю»[362]. Нужно было подыскать утешительную концовку. Кафка придумал то, что самому ему в жизни так и не удалось: он выдал куклу замуж и во всех деталях изобразил счастье молодоженов. Последнее письмо заканчивается предложением: «Ты и сама убедишься, что в будущем нам придется отказаться от новых встреч»[363].

Дора дает этому прелестному эпизоду умный комментарий: «Францу удалось разрешить маленький конфликт ребенка, прибегнув к искусству, то есть воспользовавшись тем в высшей степени действенным средством, которым владел лично он и с помощью которого привносил в мир порядок»[364].

В этих письмах для девочки писательство служит намерению что-то изменить, что не характерно для Кафки: оно должно утешить девочку, потерявшую куклу, и тем самым привнести толику порядка в мир. Следовательно, здесь писательство раскрывается в социальном контексте.

Эту тему Кафка развивает в своем последнем рассказе, написанном за несколько недель до смерти. Прежде Кафка никогда не выбирал в качестве темы сущность искусства и его роль в жизни общества. Уже одно это позволяет считать рассказ подведением итогов: страсть к писательству длиною в жизнь рассматривается и осмысляется в социальной перспективе. Что такое искусство, за счет чего оно работает, какое значение оно может иметь для общественной жизни? Именно такие вопросы Кафка накануне смерти исследует на примере мышки Жозефины и ее публики – мышиного народа.

Кафка приступил к рассказу «Певица Жозефина, или Мышиный народ» в Праге, вернуться в которую 17 марта 1924 года вынудила болезнь, а закончил его незадолго до того, как 5 апреля попал в санаторий «Винервальд» в Ортманне, что в Нижней Австрии. Когда он дописывал последние предложения, он впервые почувствовал симптомы туберкулеза гортани и сообщил Роберту Клопштоку, с которым дружил последние годы: «Мне кажется, я вовремя приступил к изучению птичьего писка. Я даже написал рассказ на эту тему»[365].

Роберт Клопшток был так потрясен тревожной переменой в голосе Кафки, что не решился попросить друга показать ему этот рассказ. Он был в ужасе. Сам же Кафка на этот раз очень старался отправить текст издателю, а прежде – в газету «Пражская пресса». Ему было тем важнее опубликовать этот текст, что на вырученные деньги можно было оплатить санаторий. Никогда прежде гонорар не играл для Кафки хоть какой-то роли, но теперь дело обстояло иначе. Впервые он упоминает исключительно экономическое соображение: «Жозефина должна немного помочь, иначе не получается», – пишет он Максу Броду 9 апреля.

Удивительно, что в этом рассказе Кафка отправляется в мышиный мир, ведь в действительности он боялся мышей, о чем писал в ноябре 1917 года из Цюрау, когда на ферме Оттлы ему пришлось пережить самое настоящее мышиное нашествие. Их возня и нескончаемый писк по ночам мешали ему спать. В рассказе о Жозефине мыши показаны скорее с положительной стороны.

Рассказ о напряженных отношениях Жозефины и мышиного народа ведет скептически настроенный по отношению к певице представитель этого народа.

Начинается он так: «Нашу певицу зовут Жозефина. Кто ее не слышал, тот не знает, как велика власть пения. Нет человека, которого ее искусство оставило бы равнодушным, и это тем более примечательно, что народ наш не любит музыки». Уже через несколько предложений мы узнаем, что ее певческое мастерство не так уж и велико: «В своем кругу мы не скрываем друг от друга, что Жозефинино пение немногого стоит».

Она пищит, как и все остальные, для кого писк – это просто «природная способность, самовыражение». Пищат все, но никому обычно не приходит в голову выдавать писк за искусство. Но именно так и поступает Жозефина со всем присущим ей позерством, а мышиный народ, как это ни странно, готов считать это искусством. Это не может не удивлять. Как может самое обыкновенное и повседневное считаться искусством, но только когда дело доходит до Жозефины? Необычно уже то, что «кто-то, собираясь сделать нечто обычное, встал в величественную позу».