Читаем Кафка. Пишущий ради жизни полностью

Но в тот самый момент, когда он полностью слился со своим произведением, происходит что-то невиданное, и дело принимает совсем иной оборот: внезапно появляется «шипение» – поначалу слабое, похожее на фоновый шум, который легко прослушать, однако теперь ставшее совершенно отчетливым. Он пытается понять, откуда идет этот звук, его беспокойство нарастает, он суматошно бегает по коридорам и даже принимается рыть новые тоннели. Но звук не утихает, он доносится отовсюду с практически одинаковой громкостью. Не похоже, что он удаляется. Где ни прислушайся, везде он звучит одинаково близко. О тишине можно забыть. В те моменты, когда он перестает копать и рыть, его донимают мысли. Производят ли этот звук множество мелких животных, которые суетятся вокруг его норы? Если так, то бояться нечего, но все-таки шум как будто идет от какого-то огромного существа, которое кружит вокруг его норы и с каждым кругом оказывается все ближе.

Постепенно он начинает догадываться, что это «внутренний враг», о котором в начале уже шла речь. Он внезапно понимает, что до сих пор все было лишь игрой и только сейчас все становится по-настоящему серьезным. Предчувствия и приметы, которым он не придавал значения, теперь приходят ему на ум. И раньше раздавалось тихое шипение, но он не захотел его слышать, он закрылся от него лихорадочной деятельностью, посредством которой вознамерился уберечь себя от других, мнимых опасностей. Разумеется, он всегда был обеспокоен, но, видимо, слишком поверхностно. В действительности он был счастлив, хотя и не замечал этого: «За все эти годы я часто бывал счастлив, но счастье избаловало меня, я был беспокоен, а счастье, внутри которого беспокойство, ведет в никуда»[358].

«Шипение» сделало ситуацию чрезвычайной. Все переворачивается с ног на голову. Раньше, несмотря на все заботы, можно было оставаться счастливым, но теперь пришло настоящее несчастье. Раньше нора была местом покоя, убежищем, а теперь она внезапно оказалась западней. От страшного звука негде спрятаться. Мысль о том, что источником звука является он сам, мелькает в его голове, и в этот момент он слышит, как «в ушах шумит кровь»[359]. Можно увидеть в этом знак приближающейся смерти. От нее не спасет никакая стена, и нора была бы совершенно бесполезна, не будь она самоцелью, произведением. Тем самым ее смысл сбережен.

Рассказ не останавливается на прозрении, что шипение, возможно, имеет внутренний источник. Напротив, поиск внешнего врага, издающего шипение, продолжается, а затем обрывается на середине предложения.

Письмо, подгоняемое страхом и направленное против страха; письмо как счастье, как пребывание в другой сфере бытия; письмо как убежище, покуда позволяет тело. Все это нашло свое выражение в предпоследнем рассказе.

«Мне бы хотелось понять, удалось ли мне избавиться от призраков»[360], – сказал Кафка Доре Диамант после того, как оставил работу над «Норой», не доведя рассказ до конца.

Во время одной из прогулок по парку в Штеглице Кафка и Дора встретили плачущую девочку, которая потеряла куклу. Чтобы утешить девочку, Кафка выдумывает короткую историю. В ней он рассказывает, что кукла отправилась в путешествие и передала ему письмо. Девочка недоверчиво спрашивает, при нем ли это письмо. Нет, отвечает он, но он принесет его завтра. По рассказам Доры Кафка…