Читаем Избранное полностью

вдруг услышать — всё так же рыдают,

плачут птицы над чёрной водой.

* * *

Когда сквозь это время как игла,

раздвинув черно-белые волокна,

жизнь проскользнёт, укутанная в кокон

стихов моих, и, краше чем была,

ранимая и влажная душа

протиснется, как бабочка, на волю,

расправленными крыльями шурша,

не зная унижения и боли,

мне будет абсолютно всё равно.

Ну а пока — грядущее темно.

И душно, и терпеть невмоготу

Спасительную эту тесноту.

* * *

Слух притупился и зренье слабеет.

Мёртвая мать не заплачет о сыне.

Я припадал к этой скудной равнине.

Знаю, что тело её леденеет.

Не различит погребального пенья,

не отвергает последних объятий.

Самое страшное — это понять и,

став сиротой, неприкаянной тенью,

всё же проститься, шепнуть: “Да святится

имя Твоё”. И, упрятав в ладони

злые глаза, повторить: “Да свершится

воля Твоя, если я её понял”.

* * *

Что видит младенец, внесённый во храм?

Лишь Господа лик в золотом ореоле.

А свечи всё ярче, чем ближе к Престолу,

к алтарным вратам и священным дарам.

Дрожат, расплываясь в слепое пятно…

Душа переполнена истинным светом

и так беззащитна. Но пламя от ветра

надёжно укрыто и ограждено

рукой материнской. О, благостный миг —

дитя в кружевной ослепительной пене.

И молится рядом, упав на колени,

слепая старуха и нищий старик.

* * *

Глухие вологодские места.

Разграбленная церковь без креста

над тёмною водою. А в реке

гнилое дно — топляк на топляке.

Кругом растёт железо из земли,

как будто здесь бои недавно шли,

как будто здесь вчера прошёл Мамай

и даже Бог покинул этот край.

Оставил, отвернулся, позабыл…

Гляжу на свежий хлам среди могил,

на пыльную дорогу в никуда

и нет во мне ни злости, ни стыда,

ни жалости — что было, то прошло,

сошло на нет, в Онегу утекло

и вспоминать, наверно, ни к чему.

Но страшно жить, привыкнув ко всему.

* * *

Поэзия — это не поза,

не выход куда-то в астрал,

не сгусток рифмованной прозы,

а вовсе иной матерьял,

вбирающий всё без остатка.

Здесь музыке тесно звучать.

И мысль, изречённая кратко,

несёт суесловья печать,

и цвет не имеет значенья.

А всё же, порою, она

дарует нам новое зренье

и трогает душу до дна.

Не понят, не признан, не издан…

Да можно ль об этом всерьёз,

коль наши короткие жизни —

последний вступительный взнос

в игре, для которой с азартом

тасуется смысл бытия,

и только российская карта,

краплёная кровью, - твоя.

* * *

Похмелье затянулось, господа.

Мы забрели куда-то не туда.

Скажи, зачем я вновь припоминаю

дорогу, поле, избы в два ряда,

телегу у дощатого сарая,

мать-мачехой поросший косогор,

на спуске к речке порванные сети,

две плоскодонки… И над всем над этим —

немыслимо сияющий простор.

Бывают же такие островки,

которые и время обтекает.

Я повторяю медленно — бывают.

Глаза закрою — вижу блеск реки,

а за рекой у самого села

сосновый бор, деревья все в надрезах,

по желобкам в воронки из железа

стекает желтоватая смола.

Прохладная лесная тишина

утешит, худо-бедно успокоит.

Уж если эта жизнь тебе дана,

то о другой загадывать не стоит.

Молчи. Давно пора бы растерять

былые представления о славе.

Пора, мой друг, пора — давно пора,

поскольку умирать ещё не вправе

* * *

Вот и закончилось всё без меня

и до обидного просто.

Только на время не стоит пенять,

выбрав судьбу не по росту.

Выплеснуть всё, что копилось внутри,

нынче уже не геройство.

Если боишься — не говори.

Если сказал — не бойся.

Сколько же можно напрасно служить

этой дурацкой системе?

Я не желаю ни правды, ни лжи,

ибо над нами над всеми

самое время взлететь топору —

слишком уж верили слову,

ибо не кончится всё по добру,

в этой стране, по здорову.

Мы этой жизни не знали цены, —

вот нам она и зачтётся.

Только для новой гражданской войны

граждан уже не найдётся.

Господи, дай нам от крови уйти,

ведь из огня да в полымя

слишком накатаны наши пути,

хоть и неисповедимы.

Все мы дошли до последней черты, —

всё, что могли, развалили.

Сколько же рабства и клеветы

в нашей крови растворили,

если душа начинает вскипать,

как от кессонной болезни,

если уже бесполезно молчать,

да и кричать — бесполезно.

* * *

Когда бездействие сродни

инстинкту самосохраненья,

среди всеобщей болтовни

я преисполнен дивной лени.

С утра, не раздвигая штор,

и телевизор не включая,

я видеть не хочу в упор

тебя, Страна моя родная.

Не потревожат сладкий сон

ночных парламентов дебаты.

Я отключаю телефон.

Я затыкаю уши ватой.

И, с полки сняв роман Дюма,

вновь забываю всё на свете.

Уж если мир сошёл с ума,

мне, за компанию, не светит.

* * *

Городу моему

не отойти ко сну –

всё-то ему не спится –

молча глядит во тьму…

Я ли не помяну

скомканные страницы,

Прочерк вместо судьбы?

Прочие, знали бы,

что им она пророчит.

Век бы её любил,

только не позабыл

пристально-злые волчьи

гаснущие зрачки

окон на дне реки…

Снова, как той ночью

смотрят, не узнают…

Ну а меня уют –

корчит…

* * *

Стою один на скудном пустыре,

пытаюсь память бедную согреть

и усмехаюсь мыслям невесёлым.

Былой костёр хочу разворошить,

но нет огня, а сверху порошит

тончайший снег февральского помола.

Возможно это вечности налёт,

он покрывает жизни переплёт,

как пыль. Коснись рукой и отразится

звезда ночная, впаянная в лёд,

горящая над новою страницей.

В Ялте

Море умирает возле мола,

делает ленивые зевки,

всё во время шторма раскололо,

а теперь шлифует черепки.