Читаем Итоги № 38 (2012) полностью

— Были периоды, выпивал с удовольствием, случалось, пил от отчаяния, но без отягчающих последствий, видимо, организм настроен на другое. Папа мой из спиртного признавал только сухое вино, иногда позволял себе стакан-другой. Тогда это выглядело очень странно... Так вот, возвращаюсь к Ефремову. На какой-то период он выпал из жизни, а потом вернулся со словами: «Лева, выбирай любое произведение!» Я понимал: с чем-то современным вряд ли удастся прорваться, поэтому предложил «Господ Головлевых». По названию это прошло спокойно, все-таки классика. Был замечательный период работы со Смоктуновским. Об Иннокентии Михайловиче рассказывали, что он человек сложный, неуживчивый, конфликтный. Может, что-то идеализирую спустя время, но у меня остались самые нежные воспоминания. Да, сначала Смоктуновский долго мучил вопросами по телефону, как ему играть Иудушку. А потом прочел инсценировку и остался доволен. Мы сразу нашли общий язык, я не заметил ни капризов, ни намека на эгоизм, тем более на звездность. Помню, как Иннокентий Михайлович пригласил меня домой: «Теперь могу позвать вас в гости. Не стыдно! Наконец-то меблировал квартиру». Это было огромное материальное достижение для великого русского артиста! Он с гордостью рассказывал, как по блату раздобыл два румынских кухонных гарнитура и переделал их под мебель для всей квартиры. У меня слезы наворачивались на глаза, а Иннокентий Михайлович по-детски радовался, как ловко все провернул! В моем понимании, Смоктуновский — образец альтруистичной творческой личности. Он первым приходил на репетиции и последним уходил. На своем экземпляре пьесы Иннокентий Михайлович постоянно делал пометки. Поскольку работа над спектаклем шла долго, в образе главного героя без конца что-то менялось, добавлялось, убиралось. Смоктуновский все педантично фиксировал на бумаге. Когда тыльная сторона листа оказывалась полностью исписанной, аккуратно подклеивал дополнительную страницу. В результате к премьере у него собралась бумажная гармошка… Это гигантский труд! Театральный критик Ольга Егошина потом изучала так называемую ролевую тетрадку Смоктуновского и написала об этом серьезную книгу. С таким отношением к работе, как у Иннокентия Михайловича да еще у Олега Борисова, я в стороннем театре, не в МДТ, больше не сталкивался. Словом, работалось нам прекрасно, но когда дошло до выпуска, начались скандалы с начальством... Хотя премьеру сыграть дали. Мы до пяти утра отмечали ее в маленькой квартирке, которую на время репетиций снял для меня театр. Вместе с нами гуляла и мама, специально приехавшая из Питера. Когда я проснулся, то услышал, как она, разговаривая по телефону с сестрой, произносит: «Сегодня такое лучезарное утро!» Было удивительно услышать подобные слова от нее, уже тогда мрачно смотревшей на окружающий мир. С этой мыслью я снова заснул и проснулся от толчков в бок. Надо мной стояла мама: «Лева, тебя срочно вызывают во МХАТ. Что-то случилось». На премьере присутствовал Демичев, министр культуры. Ему категорически не понравился спектакль. Мол, клевета и издевательство над Россией. Петр Нилович заявил об этом Ефремову. Олег Николаевич позвонил мне… В полдень мы вместе были уже у министра. И еще на полгода история: то ли дадут играть, то ли нет. Такое перетягивание каната… Но спектакль долго не выпускали. А тут, на беду, один за другим стали умирать престарелые советские вожди, буквально как господа Головлевы… Усматривалась прямая параллель, ведь в спектакле каждые похороны ритуально обставлялись. Собственно, на этом строился ритм постановки. В итоге после долгих и горячих споров мы сошлись на том, что сократим количество сценических погребений и в целом ускорим спектакль — в оригинале он шел пять часов. Сейчас все это кажется бредом, но приходилось тратить жизнь на подобные решения судеб. Впрочем, это сильно разнообразило жизнь…

— А с Олегом Борисовым как вам работалось?