Маркъ, разглядывая мальчика, былъ пораженъ его упорнымъ молчаніемъ, его притворнымъ, сонливымъ безучастіемъ; мальчикъ, однако, былъ себѣ на умѣ и нарочно разыгрывалъ изъ себя дурачка. Пропуская мимо ушей болтовню Пелажи, которой онъ никогда не придавалъ значенія, Маркъ вернулся въ маленькую гостиную, гдѣ Женевьева сидѣла за книгой, а обѣ старухи принялись, по обыкновенію, за свое вязанье для разныхъ благотворительныхъ предпріятій; онъ удивился, что его жена опустила книгу на колѣни и съ тревогой слѣдила за тѣмъ, что происходило на площади. Увидя мужа, она бросилась ему навстрѣчу и, прижавшись къ его груди, проговорила съ очаровательною нѣжностью испуганной птички:

— Что тамъ такое? Не затѣваютъ ли они драку?

Пока Маркъ успокаивалъ жену, старуха Дюпаркъ обратила на него строгій взглядъ и рѣшительно повторила требованіе, высказанное за завтракомъ:

— Маркъ, я надѣюсь, что вы не впутаетесь въ эту грязную исторію… Подозрѣвать, обвинять добрыхъ братьевъ — это ужасный грѣхъ, и Богъ, наконецъ, проявитъ свои гнѣвъ, накажетъ нечестивыхъ!

II

Маркъ не могъ спать эту ночь. Событія предыдущаго дня, ужасное таинственное преступленіе, не давали ему покоя; страшная тайна требовала разгадки. Пока Женевьева, его обожаемая жена, спокойно спала рядомъ съ нимъ, а маленькая дочка ровно дышала въ своей кроваткѣ, онъ перебиралъ въ умѣ всѣ мельчайшія подробности, стараясь проникнуть сквозь густой мракъ и добраться до истины.

Маркъ обладалъ трезвымъ и логическимъ умомъ. Онъ чувствовалъ потребность всегда и во всемъ основывать свое мышленіе на точныхъ данныхъ. Отсюда проистекала его безграничная любовь къ истинѣ. Онъ только тогда былъ счастливъ, когда усваивалъ что-либо вполнѣ, всѣмъ своимъ существомъ, и каждое новое понятіе должно было проникнуть въ самую глубь его сознанія и быть вполнѣ яснымъ и обоснованнымъ. Онъ не былъ великимъ ученымъ, но то, что онъ зналъ, онъ зналъ доподлинно; всякое знаніе было провѣрено опытомъ. Сомнѣваться въ чемъ-либо — значило для него страдать, и его страсть къ истинѣ равнялась лишь его стремленію обучать другихъ, способствовать тому, чтобы то, что онъ зналъ, проникло въ сердца и въ умы другихъ людей. Онъ обладалъ необыкновеннымъ даромъ преподаванія; методика его была безупречна, доказательства ясны и точны, такъ что всякій легко усваивалъ знанія и проникался тѣмъ, что слышалъ. Самый сухой предметъ въ его передачѣ пріобрѣталъ живой интересъ. Даже грамматика и ариѳметика захватывали вниманіе учениковъ, какъ будто онъ имъ читалъ интересный разсказъ.

Эту способность къ преподаванію онъ открылъ въ себѣ, когда пріѣхалъ, послѣ окончанія гимназіи, семнадцатилѣтнимъ юношей, въ Бомонъ, чтобы закончить курсъ рисовальщика-литографа при заведеніи Папонъ-Лароша. Ему поручили составить картинки для нагляднаго обученія, и онъ создалъ настоящія произведенія искусства въ смыслѣ точности и ясности, и этотъ успѣхъ указалъ ему, что его призваніе — обучать и просвѣщать дѣтишекъ. У Папонъ-Лароша онъ познакомился съ Сальваномъ, директоромъ нормальной школы, и тотъ пораженъ былъ его способностью къ преподаванію; онъ уговорилъ Марка отдаться своему призванію и сдѣлаться начальнымъ учителемъ; съ тѣхъ поръ Маркъ вполнѣ проникся полезностью своей работы въ глухомъ деревенскомъ углу. Его стремленіемъ было пробудить дремлющіе дѣтскіе умы, и въ этомъ скромномъ занятіи онъ обрѣлъ свое счастье; оно еще болѣе пробудило въ немъ стремленіе къ истинѣ, пока оно не охватило, такъ сказать, всю его душу, вошло въ плоть и кровь и сдѣлалось необходимымъ условіемъ его существованія. Для него было пыткой всякое сомнѣніе, и онъ всѣми силами стремился къ его разъясненію, чтобы, въ свою очередь, сообщить другимъ свои выводы; если его мучилъ неразъясненный вопросъ, онъ страдалъ не только нравственно, но и физически.