Читаем Истина полностью

— Вѣдь вы прекрасно знаете, какъ мнѣ живется въ Морё. Я околѣваю съ голода, я всѣми презираемъ, я хуже всякаго послѣдняго каменщика, который разбиваетъ камни на большой дорогѣ. Аббатъ Коньясъ, отправляясь въ церковь, чтобы служить обѣдню, готовъ плюнуть мнѣ въ лицо, если я повстрѣчаюсь на его пути. Если я нуждаюсь въ хлѣбѣ насущномъ, то только потому, что отказываюсь звонить въ колокола и пѣть на клиросѣ… Вы знаете аббата Коньяса: вы сами только тогда побороли его, когда сошлись съ мэромъ, и онъ заступился за васъ. Тѣмъ не менѣе между вами происходятъ постоянныя стычки, и онъ бы охотно проглотилъ васъ, еслибы это отъ него зависѣло. Учитель — вѣдь это презрѣнное животное; онъ долженъ преклоняться передъ всѣми; у него нѣтъ никакихъ правъ; крестьяне чуждаются его, а кюрэ охотно сожгли бы всѣхъ учителей для того, чтобы по всей странѣ проповѣдывать одинъ только катехизисъ!

Онъ съ горечью перечислялъ всѣ лишенія и страданія несчастныхъ мучениковъ начальнаго образованія народа, какъ онъ ихъ называлъ. Самъ онъ былъ сыномъ пастуха, отлично кончилъ сельское училище и поступилъ въ нормальную школу, откуда вышелъ съ прекрасными отмѣтками; между тѣмъ онъ постоянно нуждался въ деньгахъ, потому что имѣлъ глупость жениться на дочери шапочника, такой же бѣдной, какъ и онъ самъ, послѣ того, какъ она отъ него забеременѣла, когда онъ еще былъ помощникомъ учителя въ Мальбуа. Развѣ самъ Маркъ, хотя жена его имѣла богатую бабушку, которая постоянно дѣлала ей подарки, — развѣ онъ самъ не путался тоже въ долгахъ и не велъ постоянной борьбы съ кюрэ, чтобы хоть сколько-нибудь отстоять свое достоинство и независимость? Къ счастью, онъ имѣлъ союзницу въ лицѣ учительницы школы для дѣвочекъ, мадемуазель Мазелинъ, умной и стойкой дѣвицы, которая помогла ему заслужить симпатіи членовъ муниципальнаго совѣта и постепенно переманить ихъ на свою сторону.

Такой примѣръ былъ, пожалуй, единственнымъ во всемъ департаментѣ, и этому содѣйствовало особенно благопріятное стеченіе обстоятельствъ. А то, что происходило въ Мальбуа, дополняло картину. Мадемуазель Рузеръ была всецѣло предана духовной власти, сокращая часъ преподаванія, чтобы вести дѣтей въ церковь, и настолько удачно подражая святымъ сестрамъ, что онѣ не сочли нужнымъ устраивать здѣсь церковное училище для дѣвочекъ! А бѣдный Симонъ! Онъ, конечно, былъ честнымъ человѣкомъ, но постоянно опасался, чтобы его не оскорбили, какъ еврея, и потому преклонялся передъ всѣми, позволялъ племяннику посѣщать конгрегаціонную школу и заискивалъ передъ клерикалами, которые отравляютъ всю страну.

— Жалкій жидъ! — докончилъ свою рѣчь Феру. — Онъ и останется вѣчно презрѣннымъ жидомъ! Учитель и жидъ! Это верхъ несчастья! Вы увидите, сами увидите!

Онъ исчезъ въ толпѣ, размахивая руками; вся его жалкая, нескладная фигура выражала душившее его негодованіе.

Маркъ остался на краю тротуара и пожималъ плечами; онъ считалъ его полусумасшедшимъ, а картину, нарисованную имъ, сильно преувеличенною. Стоило ли спорить съ этимъ несчастнымъ человѣкомъ, который скоро потеряетъ разсудокъ отъ постоянныхъ неудачъ? Онъ направился къ площади Капуциновъ, взволнованный тѣмъ, что ему пришлось слышать, и въ его душу невольно закралось какое-то смутное предчувствіе бѣды.

Было четверть перваго, когда Маркъ вошелъ въ маленькій домикъ на углу площади Капуциновъ. Обѣ вдовы и Женевьева ждали его уже четверть часа въ столовой передъ накрытымъ столомъ. Его вторичное запозданіе въ это утро очень разсердило госпожу Дюпаркъ. Она съ досадой расправила салфетку, и каждое ея движеніе выдавало досаду за такое неуваженіе къ установленнымъ привычкамъ.

— Простите, — сказалъ молодой человѣкъ, — что я заставилъ васъ ждать, но меня задержали прокуроръ и судья, а на площади была такая толпа народа, что я насилу протолкался.

Несмотря на свою досаду, старуха невольно воскликнула:

— Надѣюсь, что вы не запутаетесь въ эту отвратительную исторію!

— Не имѣю ни малѣйшаго желанія, — отвѣтилъ молодой человѣкъ, — если, впрочемъ, меня къ тому не принудитъ чувство долга.

Пелажи въ это время подала яичницу и ломтики жареной баранины съ протертымъ картофелемъ. Маркъ началъ передавать подробности того, что ему пришлось видѣть и слышать. Жевевьева слушала, содрогаясь отъ ужаса и жалости, а мать ея, госпожа Бертеро, съ трудомъ сдерживала слезы, искоса взглядывая на госпожу Дюпаркъ, какъ бы справляясь, насколько она можетъ проявлять свое сочувствіе. Но старуха впала въ молчаливое недовольство противъ всего, что нарушало обычное теченіе жизни. Она спокойно продолжала заниматься ѣдой и, наконецъ, проговорила:

— Я отлично помню, когда я была молода, разсказывали также о таинственномъ исчезновеніи ребенка. Его тѣло нашли подъ воротами церкви св. Максанса, разрѣзаннымъ на четыре части; сердце было вынуто… Тогда во всемъ обвинили евреевъ, которымъ понадобилось это сердце, чтобы окропить хлѣбъ, который они пекутъ на Пасху.

Маркъ смотрѣлъ на нее, разинувъ ротъ.

— Я надѣюсь, что вы говорите не серьезно; не можете же вы вѣрить подобнымъ нелѣпымъ баснямъ?