Читаем Искра полностью

Потянулся медвежонок к Искре — словно сквозь малицу, сквозь рёбра и мясо ледяным носом его сердце понюхал. Жуткое было чувство — и сильное: собачье доверие веселит, доверие песца — льстит, доверие птицы, если на плечо она сядет — на крыльях поднимает, а уж если келе доверился — то видишь все семь тундр в сиянии небесного света у своих ног, словно снежную шкуру.

Но тут вышел из тордоха Копьё — и тут же пропал медвежонок из виду, в тенях растворился, в метели рассыпался, распался на снежную пыль, будто и не было его. Только и осталось у Искры, что холодок возле сердца — метка келе, амулет и клеймо.

Посмотрел Искра на Копьё, а Копьё сказал:

— Иди в тордох, а то совсем окоченеешь. Бубен-то твой почти готов. С собой его возьмёшь, когда в стойбище матери своей отправишься?

Вздохнул Искра — печально, да делать нечего.

— Прости меня, Копьё, — сказал. Заглянул охотнику в глаза снизу, как медвежонок-дух на него самого смотрел. — Не могу я сейчас к матери ехать, хоть и охота мне. Слишком там хорошо, а когда хорошо — не приходит мне вдохновение.

Усмехнулся Копьё.

— Ты уж выбери, что тебе надо: то оленье копыто просишь, то лунный рожок с неба стрелой сбить.

Хотел Искра обидеться, но уже кое-чему научился — рассмеялся:

— Пусть лунный рог у неба растёт — не нужен он мне. Учи меня, Копьё — а я слушаться буду и научусь, чему смогу. Мне тоже надо стать воином — хоть и другие следы я вижу. А если что странное заметишь — не сердись: сполохи это играют, глаза отводят.

Взглянул Копьё сверху — как с сопки:

— А ты говорил, что не веришь мне.

Улыбнулся Искра:

— Так и ты мне не верил!

Если и была между ними ледяная стена до самых туч — окончательно она растаяла и ручьями в море ушла.

* * *

Отправили Искру на Песцовую реку к Копью учиться в тундре звериные следы читать, самоловы ставить, на волка выходить, гонять оленью упряжку — а научился он совсем другим умениям. Шаманским зрением в темноте следы духов находить, своему страху навстречу идти, не отступая, боль терпеть, не меняясь в лице — и не смотреть на людей свысока, хоть и не могут они скрытое видеть. Главное умение — разобрать, что у всех разная сила.

Это умение Искра бы без Копья не освоил. Слишком уж в него дети Ворона верили, слишком ждали, когда он станет богатырём и защитником. Когда слишком уж верят в кого-то люди — и злобная нежить, и глупость, и высокомерие легко сбивают общую надежду с пути, словно в насмешку.

Но Копьё не из тех людей был, чтоб Искру, словно тайныкут, под паркой на груди носить — а оттого и перестал Искра себя чувствовать у старших за пазухой. Человеком, а не амулетом себя чувствовать начал.

Бубен у него теперь был, колотушка из оленьего ребра была — и первый раз Искра пел, призывая духов, когда вокруг тордоха пурга разыгралась. Слышал Искра, как ветер сотней голосов завывал, как снег швырял яростно — и захотелось ему и своего медвежонка услыхать в голосах вьюги.

Запел Искра — тоненьким голоском, как сумел:

— Маленький келе, помнишь, как я тебя кровью угостил? Помнишь, как ты сквозь мясо и кости меня обнюхивал? Мы с тобой — друзья. Покажись мне снова!

Скакал голос у Искры вверх и вниз, будто зайчонок, и ритм никак не хотел ловиться — но мало-помалу загудел бубен, как ветер в дымоходе-онидигиле, а в глазах у Искры огонь стал темнеть. И увидел он — глаза в глаза — медвежонка: зеленоватые сполохи в кромешной тьме его освещают.

Искра шепнул неслышно:

— Покажи маму.

Загудел вокруг чёрный ветер, пурга хлестнула лицо — и целый миг видел Искра, как мама, сидя у костра, делает строганину, а рядом — Тальник трубку курит, Брусника чай заваривает…

Очнулся Искра у Копья на руках.

Хмурился Копьё:

— Не люблю я камланий. Неуютно мне. Неприятно, когда по тордоху тени снуют. И когда шаман улетает — тоже не люблю. А ну, как умрёшь ты?

Искра головой мотнул:

— А как же твои важные слова, Копьё? Ты же веришь мне? Если не научусь через Нижний мир проходить и смотреть — как сумею людям помочь? Сам меня учил сердце в кулак зажимать, когда страшно — вот я и учусь никаких страхов не бояться.

Не стал Копьё спорить: правду Искра сказал.

Тяжело в обучении будущему охотнику. С чуркой на плечах мальчик бегает по тундре с утра до вечера, как олень, изо дня в день, пока не перестанет тяжесть на себе замечать. Через Песцовую реку переплывает туда и обратно, когда вода холоднее мороза и другой берег еле брезжит в тумане. Белых снежных куропаток учится руками ловить, а песцов — самоловами. Коль не привыкнет к тяготам и трудностям — как выживет в тундре?

Но и шаману в учении нелегко. И смотреть Копью на Искру жутко: того и гляди, душа у мальчишки навсегда с телом расстанется. Надо ему научиться неживых сумеречных медведей голыми руками душить, шаманским наитием видеть в кромешной тьме, читать те следы, что недоступны глазам человека. Помочь ученику на этом пути Копьё не может, может только надеяться: авось, если жилы у Искры окрепнут, а рука станет верной — и в Нижнем мире это пригодится ему.